Тимербулат еще маленький был. Как-то подошел ко мне, приник и говорит:

- Картатай, расскажи сказку, которую никто никогда не рассказывал и никто никогда не слушал.

- Такой сказки не бывает.

- Даже если не бывает, расскажи. Пожалуйста.

- Ну, если "пожалуйста", придется рассказать. Только это не сказка, а правда. Слушай. Побывал я недавно во временах, которых никогда в истории не было, заглянул в страну, которой на свете нет. Что там увидел, о том и расскажу.

То ли сколько-то сотен лет до этого, то ли несколько тысяч лет назад этой же дорогой прошел некий путешественник и забрел в ту же страну. Оказывается, деревья там ветками воткнулись в землю, а корнями растут в небо. Рыбы по воздуху летают, зверье под водой рыщет, а птицы в землю зарылись и там обитают, люди на ногах все время ходят, а как устанут, на руках бегут. В тех краях воду взбалтывают и так огонь получают, из языков пламени лед ткут, дождь от земли вверх идет, реки, оказывается, в горы карабкаются. Сам я не видел, в те края не попал, рассказываю лишь то, о чем слышал...

- Так не интересно, дедушка,- перебил внук.

- Конечно не интересно, - согласился я.

- Ты про такую небывалую страну расскажи, в которой сам побывал.

- Ладно, расскажу про такую.

...В той стране деревья, как наши деревья, растут, и птицы, как наши птицы, летают, и вода, как наша вода, течет, и огонь, как у нас, горит. И люди - совсем как наши люди. Только намного красивей и намного добрей - и женщины, и мужчины, и молодые, и старые. Спросишь почему? Потому что нет там алчности (жадности) и зависти, а потому нет зла и преступлений. А ведь именно они человека совести и чести лишают, делают уродом. Но там я не встретил ни одного урода. Только двух увечных увидел - дряхлого, слепого и глухого, ползающего на четвереньках старика и малютку, которая, ни на миг не замолкая, надрывается уже вечность. Эти два существа поразили меня. Рассказ мой о них будет позже.

Но когда-то, в древности, в этой стране людей, которые из алчности и зависти в грехе и преступлениях жили, дрались, воровали, женщин позорили, грабили и убивали, было бессчетное множество. Какие только грозные меры ни принимались, какие только страшные казни не придумывались, зло и порок не убывали. Народ вконец измучился, правитель глубоко задумался.

И вот в ту пору возле ханских ворот от изнеможения и голода рухнул худой, как скелет, старый дервиш. Стража доложила хану:

- Возле самых ворот упал высохший от голода странник, что с ним прикажете делать, хан-султан?

- Сначала накормите, затем предо мной представьте.

Так и сделали. Дервиш же оказался высокого ума человеком. И сам прозорливый, хан это понял сразу.

- Ты, странник, видел, наверное, что в моей стране творится, зло и дикость умножаются. Не знаю, что делать. Бога не стыдятся, кары не боятся, смерти не страшатся. Не знаешь ли ты такой кары, чтобы самой смерти была страшней? О ней бы просил я Всевышнего.

Странник задумался. После долгих размышлений так сказал:

- Мне уже сто лет. Восемьдесят из них я в своей воле, своей охотой прожил. А двадцать последних - кара, которую несу. Сам я в могиле давно лежу, а тело по земле ходит. Видать, Господь крепко за что-то обижен на меня. Каждый год, каждый день этой лишней жизни тюремных мук страшнее. Ни одной живой душе я не нужен, и мне не нужен никто. Понял я: провинившемуся рабу своему Господь не долгую жизнь дает, а долгую старость.

- Иносказание твое понял, странник, - сказал хан. - Однако не дано такого могущества нам. Любую тварь, что под моей рукой, могу я лишить жизни, но жизнь ее продлить хоть на миг - нет у меня такого дара.

- Ты наместник Бога на земле, проси у него такой дар.

- Если бы ты, гость, еще и пояснил свои слова, мы были бы благодарны тебе.

Странник на это так сказал, слово в слово передаю:

- Полагаю, что верные твои судьи каждому злодею по его преступлению справедливой карой воздают?

- По справедливости. Тут наша совесть чиста, - ответил хан.

- Отныне, владыка, - продолжил дервиш, - распорядись, чтобы головы рубить, на кол сажать, в колодцы бросать, с живого кожу сдирать перестали. Но пусть отныне верные твои судьи злодеев за совершенные ими злодеяния приговаривают к старости - на десять лет, на двадцать лет, тридцать лет и, наконец, к вечной - ослепшей, оглохшей, обезножившей старости. Человек смерти боится, но во много крат более того боится он немощной старости. Решение твое пусть сразу же объявят всенародно. Двадцатилетний юноша ли, пятидесятилетний ли мужчина в минуту вынесения приговора обратится в немощного дрожащего старца. Отбыв в дряхлости положенные годы, отойдет он в распоряжение Газраила, ангела смерти. Получившие же вечный приговор останутся такими бессрочно. Для того, чтобы новый судебный обычай был справедливым, сначала, хан, оповести о нем все общество. Пусть слушают и думают. Потом судьи для примера и острастки несколько приговоров по новому уставу вынесут. Народ увидит, люди получат урок.

- Совет твой и принял бы, аксакал, только откуда такую силу возьму? - все еще сомневался хан. Молодой был хан, в земные боги произвести себя еще не успел. -Я всего лишь земной владыка, и жизнь человеческую, повторяю, укоротить в моей власти, но продлить ее - лишь в воле неба.

- А ты сюда небом послан, - стоял на своем дервиш, - молись пославшему тебя. Он тебя не оставит.

С тем путник отправился дальше. Хан по его совету, получив божье благословение, издал фарман, в котором подробно разъяснил новый порядок судопроизводства. Прошло время, и на главную площадь столицы вывели для показательной расправы двух преступников, возраст их - меж тридцатью и сорока. Один человека убил, юную девушку опозорил, другой путников грабил. Первого к старости присудили навечно, второго - на двадцать лет. Только прозвучало последнее слово приговора - у этих злодеев тут же, оголив череп, осыпались волосы, мгновенно выросла и побелела борода, глаза покраснели, налились слезами, уши заросли белым волосом и оглохли, лица покрылись морщинами, спины сгорбились, ноги согнулись. Вдруг они принялись плеваться. Смотрят люди, а это они выпавшие свои зубы выплевывают.

Молчит в страхе народ, не знает, что сказать. Что это, кара Божья, насланная на страну, или непонятная его милость? Женщины стенают-причитают, старики читают молитвы. Один юродивый пронзительно засвистел. А поэт Бэндэви в хорошем подпитии радостно выкрикивает первые строки своего славного дастана "Ода хану":

Не будь тебя, не было бы и меня, хан!

Слава тебе, слава народу, слава мне!..

Не карой, а благословением для страны оказался такой приговор. Преступления вывелись, суды и казни прекратились, люди красивыми рождались и красиво старились. Когда я в то ханство пришел, один из тех приговоренных, разбойник, который путников грабил, отбыл свой двадцатилетний срок и умер. И навечно дряхлого старика повстречал. Куда же он уйдет? Бродит вечным укором каждому преступнику.

- А малютка та, которая плакала все время? - напомнил Тимербулат.

- И о ней помню. Сейчас расскажу.

В этом же ханстве-государстве, в красивом месте на склоне лесистой горы в ладу и согласии, не богато, но в достатке жили старик со старухой. Как-то с рассветом ушел старик в лес, долго его не было и только вечером вошел в ворота молодой парень. Глядь, а это старик так помолодел. Ну совсем как в ту пору, когда в женихах ходил. Старуха не знает, радоваться этому или огорчаться. Словно свой муж и не свой. И тогда старик - то есть не старик уже, а парень, - рассказал так:

- Гнал я, гнал зверя, и очень мне захотелось пить. И наткнулся на родник, что под двугорбой скалой меж корней большого дуба из земли бьет. А на дубе странная птица в красном оперении сидит: "Сюда иди! Сюда иди!" - выкрикивает. Пошел на голос и увидел родник. Лег рядом и стал пить. Пью, а сам на гладь воды смотрю. И вдруг - словно молодеть начал. И что ни глоток - все моложе становлюсь. Сначала усы и борода потемнели, потом морщины разгладились, вот и глазам уже зоркость вернулась, горло прочистил - и голос окреп. Как до того возраста дошел, когда тебя встретил, - вскочил на ноги: все, на этом хватит, говорю себе, надо и меру знать. И вот бегом прибежал домой.

Молодой "дедушка" заснул богатырским сном, а старушка спозаранок, только рассвет проблеснул, отправилась к двугорбой скале. Верно ее старик сказал: сидит на ветке дуба птица в красном оперенье и зовет: "Сюда иди! Сюда иди!"

Проснулся "старик" и удивился, что нет его благоверной. "В лес, должно быть, по ягоды ушла", - решил он. Вечер наступил, а ее все нет. Ночь прошла, утро настало - нет старухи. Только тогда пришла ему в голову тревожная мысль. Вдруг пошла она к тому роднику, обратилась в молодую красавицу, а на обратном пути встретились ей злые люди, и они похитили ее! В молодости его старушка всем красавицам красавица была. Со всех ног побежал "старик" к роднику. Подбежал - и глазам своим не верит. Возле самой воды лежит грудной младенец и плачет-надрывается. Это его жена в малютку превратилась. Не сумела жадность свою унять: "Еще один глоточек. Еще чуть-чуть помолодею..." - все пила и пила.

Молодого джигита с запеленатым младенцем на руках я видел сам. Малютка плачет, надрывается, он успокаивает ее, а она не успокаивается. Навеки оставаться ей младенцем и плакать ей вечно - жадным людям в укор. Вот какие чудеса увидел я, когда в небывалом времени побывал в стране, которой и на свете нет.

Сказка закончилась, Тимербулат долго сидел молча, потом сказал:

- Эта сказка интересная, только я ее не понял. Теперь, картатай, ты ее снова, своими словами, расскажи. Чтобы я понял...

- Ишь ты, хитрый какой. Тебе все разжевать нужно? Подрастешь и прочитаешь, что я написал, и сам поймешь, получишь урок, если, конечно, голова не пустая.