Дымно-синий вал вырастает, как цветок в замедленной киносъёмке, из разорванной взрывом земли, – взрыв, вырвавшийся как бы из громадного космического жерла, повис над миром, жалким, мелким миром существ, разбудивших космического злого пса или дьявола, Беcсмертного Кащея войны.

Владимир стоит на высокой задранной вверх недавним взрывом плоскости Земли.

 Он сам – орудие дьявола, причастный к смертоносной технике войны, уничтожавшей всё живое на планете, огнём и дымом, – руководит ремонтом того железа, которое ещё можно возвратить на поле, чтобы там изрыгать из себя огонь, дым, смерть. Куёт меч войны, не для агрессии – защиты.

*

Передвижная мастерская находится за линией фронта. Здесь не сам ад, его преддверие. Но преддверие ада. Здесь должно быть безопасно. Но фронт подвижен. И мастерская тоже становилась иногда адом.

*

Кругом рвутся бомбы, мины, снаряды, стоит такой грохот, будто рвётся само тело планеты. Горят земля, машины, тела, гибнет всё. Владимир, взглянув на лавину своих танков, сбегает с задранной к небу плоскости Земли к палатке, осветившейся после взрыва, будто огонь взорвался внутри её. Там сидит девушка в солдатской форме. Крутит ручку полевого телефона и кричит в трубку: «Тула! Тула! Ответьте Курску! Я Курск! Я Курск!»

Далёкая Тула, видимо, потонула в огне и дыме, как пробитая ладья в море. Уже час она не отвечает. Девушка бросает трубку.

Новый взрыв так потряс палатку, что её низы задрались кверху, казалось палатка сейчас взлетит в дым и огонь Вселенной и поплывёт над землёй, над прижатыми страхом к земле детьми Адама и Евы, рождёнными в муках и пожиравшими плод своего предательства Божьего Завета.

Владимир знал телефонистку, совсем юную, по имени Надежда. Здесь, среди обожжённых огнём до черноты мужчин, она стала богиней, из девочки, вчера ещё школьницы с большим бантом на голове, пламенеющем, как её будущее, она выросла в огромное существо, богиню Надежды на выживание прямо в огне, в смертном цветке взрыва, богиней самой жизни.

Богиня от страха упала прямо на столик с телефоном.

Владимир приподнял её, прижал к себе.

– Спокойно! Спокойно! Сейчас конец взрывам, немецкие машины улетят обратно в свой ад. Они и так залетели далеко, видно, по ошибке. Живи! Живи!! Дыши!

За стенами палатки действительно стало тише. Даже мощная железная машина войны уставала.

Владимир отпустил девушку.

– Спасибо, Владимир.

Она снова вертит ручку телефона и кричит в трубку: «Тула! Тула! Ответьте Курску! Я Курск!»

Владимир-воин выскакивает из палатки служить войне и смерти. Всё вокруг горит и дымится, но грохот заметно утихал.

И вдруг стрела Кащея, последний, стремительный снаряд влетает в самый центр палатки. Громадный взрыв. Владимир упал на землю, а когда поднялся, видит такое, чего не выдержит бумага, – вывороченные живые куски только что бывшей цельной жизни.

Сердце рвануло во все стороны. Усилием воли, усилием жажды жизни, он сдержал своё сердце от разрыва, как рвалась вся планета вокруг, как рвалась Вселенная, взорванная людьми.

Это было самое сильное впечатление от войны, образ, впечатавшийся в самое дно души, сердца, мозга.

Владимир отдал в жертву молоха войны свою левую руку. Он возвратился домой с пустым рукавом, заправленным за пояс, вернулся из огня к любимым жене и сыну. Возглавил ремонт мирного железа. В гремящий и стучавший мир МТС.

Но услышав слова «Тула, Курск, Надежда», он внутренне вздрагивал.

*

Вот что поведал отец сыну по возвращению из огня войны раньше многих сельчан. Что породил этот рассказ в душе Алексея? Вероятно, смятение, потрясение тем, какое зло могут нести люди друг другу.

Невольно вспомнишь слова А. С. Пушкина о том, что человек во всех стихиях тиран, предатель или узник. Мой отец в борьбе с тиранами рисковал жизнью, потерял руку. А кто я? Скорее всего, предатель: в мире господствует зло, а я бездействую. Но что делать, чтобы предотвращать зло, – не знаю.

Рассказы отца не очень вдохновляли на учёбу: учат, учат, а потом убивают ближних.