Вдруг нам выпадает, как выигрышная грань игрального кубика, – встреча. Что принесёт она? Будет значимой в жизни или пройдёт бесследно, как всё проходит на этой Земле?

*

Те далёкие времена исчезли бесследно, будто их корова языком слизала. Пришло другое время, другие люди, сотворившие другие пространство и бытие.

*

Старый еврей: это не время проходит, это вы проходите.

*

В то, уже ставшее мифическим, время земляк проживался как родственник. Встретил в другом краю земляка – такая радость! Родственник. А родственник – это святое.

Впрочем, и все люди вокруг – свои, близкие, живут в своей стране, самой лучшей, родной. Любой из них, если что, придёт на помощь.

Было такое, было. Иное – исключение, что лишь подтверждает правило.

Сейчас, когда я пишу это свидетельство прошлой жизни, иное время, иное бытие. И время, и бытие творят люди, не боги. А Бог и его ангелы смотрят на нас с печалью и надеждой.

*

Александр идёт по вестибюлю общежития университета. Свет из большого окна полосой падет на пол и стену, выкрашенную понизу в зелёную краску. В полосу света входят два студента: оба высокие, один, черноволосый, идёт откинув голову назад, другой, светло-русый, опустив глаза, будто тая в себе какие-то мысли.

Черноволосый, шлёпая широкими губами, впрочем, гармонировавшие с его широким скуластым лицом, говорит:

– У нас в Омске воздух родной, а здесь, в Москве, международный – холодный, душу не греет.

– Ребята, погодите! – вскрикнул Александр. И повернувшимся к нему студентам. – Я тоже оттуда, земляки. Из Большереченска. Слышали?

– Конечно, – черноволосый. – Будем знакомы. Я Николай, сын Никитов, по прозвищу Чулымов. А вот он Евгений Мирошник, Женя, казак молодой, по Дону гуляет.

– Коля шутит, – высокий, светловолосый, – не по Дону гуляли мои недавние предки, и не казаки, ставропольские хохлы. А я гуляю по Иртышу. Мы филологи, второй курс. А ты кто?

– Александр Ишимцев, тоже второй курс, философского.

– Ого! – Чулымов. – Чистый разум, значит. А мы с Женькой работяги, руки в копоти, мозги тоже.  Ради знакомства положено выпить. Мы же русские люди. Пошли к нам в комнату. Там у Женьки под кроватью кой-чего спрятано.

*

Обычная комната общежития, узкая, длинная, две кровати, между ними столик. Левая кровать придвинута к двери, за ней стул, второй стул у стола.

 Чулымов предложил Александру сесть за кроватью у окна, а сам устроился напротив на своей кровати. Евгений достал бутылку водки. Из шкафчика – стаканы, тарелки, на которые положил куски сырокопчёной колбасы, хлеба. Разлил по стаканам водку – полстакана.

– Ну, вздрогнем, родимые. – Николай, подымая стакан.

– Я не пью, – Александр.

– Как это, как это? Ты что не русский?

–  Разве русский должен обязательно пить? Мой отец не пил, дед, кажется, тоже, хотя был потомственным военным. Я его не застал. Французы пьют намного больше, чем русские. Хоть убейте, не могу пить эту отраву, она, поди, жутко невкусная.

– В том-то и смысл, что гадкая, горькая, как сама жизнь. А вот выпьешь – и жизнь слаще становится. Так решительно нет? Ну, Женка, давай мы за него. За знакомство! За Сибирь!

Выпили залпом, сморщились, понюхали хлеб вместо закуски.

– Как её беспартийные пьют? – Николай. – Так, значит, чистый разум, жизнь берёшь в белых перчатках. А мы – в грязи, копоти, грохоте. Слышал, шинный завод?

– Да.

– Огромный цех, как площадь в городе, дальнего конца не видно, дым от горящей резины заполняет цех. Воняет, как будто кругом дохлые кошки. И грохот: Каждая штамповка «Хлоп! Хлоп» – и шина выскакивает.

– Но Женька чистюля, в многотиражке работал, статьи писал о радостном коммунистическом труде. Рабы в Риме работали в лучших условиях.

– Материал я в цехе брал, каждый день там. Но и ты не на хлопушке работал.

– Да, я был электриком, но в цехах же. Зато поблажки при поступлении в университет. Пролетарии мы, чёрт нас бери.  Наливай, Женька!

Женя:

– Как-то неудобно. Мы за него пьём, а он халтурит.

– Я за вас радуюсь душой.

Ребята опрокинули ещё по одному, съели по пластику колбасы.

Николай вдруг как заревет густым баритоном:

А молодого коногона

с разбитой головой несут.

– Вот так. А ты – чистый разум. Разум человеческий – с грязцой, Саша.

– Бывает. – Александр. – Но понять действительность можно только чистым, совокупным, по-русски – соборным разумом. Каковы тенденции её развития, смыслы мира и человека. А без смысла живут по инерции не совсем люди. А о вас, филологах, поют: всё слова, слова, слова.

– Ну даёт, философ. Наша литература, которую мы изучаем, изображает жизнь такой, какой она есть, точнее философии.

– Да, так вот вас научили марксисты. Ваша беда в том, что вас не допускают до русской философии. Русской! Не немецкой! Тем более не французской псевдофилософии, хотя вам её дают как образец просвещения якобы. На самом деле – затемнение, не философы в ту эпоху – авантюристы и лжецы.

Мне удалось в одном доме читать русских философов ХIХ – ХХ веков. Великие мыслители – Владимир Соловьёв, князь Сергей Николаевич Трубецкой, Иван Ильин и другие создали великую философию, схватывающую мир в целостности, а не системой понятий т. е. схемой, как у немцев. Они учат об искусстве точнее.

Прежде всего, искусство – это тайна. Марксисты утверждают, что всё познаваемо. Увы, происхождение мира и человека – тайна на все времена для рационального познания.

Об искусстве. Мы знаем, что главное его отличие от всего созданного людьми – гармония, красота, прекрасное. Уберите это и – нет искусства. А красота – не баловство. Владимир Соловьёв: Абсолют осуществляет благо через истину в красоте. В красоте и истина, и благо. Далее: выражение вечной борьбы добра и зла, исход которой разные художники понимают по-разному. Не мелкие, преходящие земные дела – «содержание» в кавычках искусства, а крупное – мировые зло и добро. В произведение искусства опрокинуто бытие, оно подымает наш дух до высот мира, Универсума, и оттуда мы смотрим на наши дела, видя их значимость или незначимость. Смысл произведения находится в его форме, а не в голове автор или литературного критика. Он не схватывается понятием, так как искусство берёт мир целостно. А то, что вас учат о содержании, только материал для художника. Хотя и он может быть интересен по-своему. Но близкое к реальности изображение жизни дано только в бездарных произведениях, но потому оно и ложно, что жизнь берётся поверхностно, внешне.

Простите, вам скучно всё это.

– Нет, нет. – Николай. – Неожиданно и интересно.

– Нас учат, – Евгений, что Сергей Есенин – упадочный поэт. Нет! Мы с Колей его любим. Русский гений. Возвышает душу. Хватает за сердце.

– Где нам почитать русских философов? – Николай.

Александр задумался.

– Не выдадите?

– Ты что? Мы люди.

– Не о себе забочусь. Рядом с нами живёт великий мыслитель. Его профессоры МГУ изгнали из факультета. Мол, идеалист, не марксист и прочее. Приютил Московский ленинский пединститут. И там кто-то донёс Сталину, что он идеалист. Сталин: «А почему все должны быть материалистами? Пусть будет хотя бы один идеалист». Оставили в покое, работает, получает зарплату профессора. Был в лагерях несколько лет. У него дома библиотека. К ней есть доступ студентов и аспирантов Лосева. Попробуем вас туда. У Лосева работы для вас: «Диалектика художественного творчества», «Философия имени». Думаю, не зная сокровенного смысла слова, нельзя быть филологом.

– Проведи нас. Мы не выдадим.

– Просто не болтайте, что были в его доме, Доме Лосева.

– Может, выпьем? – Евгений.

– Не стоит. Я отрезвел. Как много нужно подумать серьёзно. –Николай.

– Да согласен. – Евгений.

Николай:

– Спасибо, земляк Саша. Озадачил ты нас. Нашего омского талантливого поэта Павла Васильева расстреляли в Бутырке, Леонида Мартынова, наверное, гения, не печатают. Думаю: из-за ложного понимания искусства. Просто душа рвётся прочитать твоего Лосева.

*

Александр выполнил своё обещание: привёл земляков в Дом Лосева на Арбате, с его библиотекой, включавшей и труды русских философов.

Чулымов и Мирошник, как русские люди, сразу и на всю жизнь прониклись чудным, глубиной и богатством русских философов, русских не только в этническом смысле, но и других племён, родившихся в России и проникшихся русским духом.

*

Дружба связала земляков на долгие годы, а с Чулымовым Александр был близок душой до конца жизни друга.

Жили в разных городах, но постоянно переписывались и ездили друг к другу, благо проезд был дешёвым, пенсионер мог ездить по стране на свою пенсию. Это сегодня дороговизна проезда из-за жадности капиталистов разорвала Россию на куски.

*

Чулымов был человеком, охваченным страстью. Он страстно жил, страстно творил и читал лекции студентам до потрясения сердца, страстно мыслил. Доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой русской литературы в Томском университете.

Иначе сложилось отношение с Мирошником. Он и всегда не открывал друзьям некоторые части своей души, был уклончив. А в поздние годы увлёкся учением Блаватской, Елены Ивановны Рерих с их фантастическим учителем Морие и его садами. Они учили, что христианство устарело, и создали новую религию. Несовершенные, нищие духом люди создали сами своих богов. Не Бог людей, а люди – богов. Так учил когда-то перволюдей дьявол, бес, вселившийся в них, – будете как боги. Так родилось тщеславие – дитя зависти. И как во все времена, в наше люди впали в ересь. Пути Александра и Мирошника разошлись в разные стороны бытия.

*

Дабы закончить одну из линий жизни Александра, – о судьбе Николая Никитовича Чулымова.

Его душевный друг в 90-е годы с тяжёлой страстью воспринял предательство внутренних врагов России, открывшим ворота русской крепости политикам Запада, всегда ненавидевшим Россию из-за страха и зависти её религиозности, духовному богатству. Последнее письмо друга с гневными строками о предателях пришло к Александру, когда Чулымова уже не было в живых, после звонка жены друга: «Коля ушёл».

Николай, хотя и крещёный, не был воцерковлён, забыл в условиях того времени о Боге.

Запил. Горячее сердце не выдержало. Он раньше друзей возвратился на небесную родину человечества.