Вся жизнь Павла Васильева прошла под знаком Есенина, он ощущал себя родственной душой, младшим братом, пусть не по крови, но по духу. В Москве он дружил с поэтами есенинского круга и узнал от них много подробностей о своём кумире. Хлебнув досыта прелестей «взрослой жизни», Павел Васильев понял, что Сергея Есенина сгубила травля. К тому времени эту травлю он почувствовал на себе сполна. Но по официальной версии считалось, что Сергей Есенин покончил с собой в состоянии белой горячки. Так, известно, что ещё в 1926 году Вл. Маяковский, потрясённый трагической гибелью поэта Сергея Есенина, писал:

Почему, зачем?

Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

– Этому вина

То… да сё… а главное, что смычки мало,

В результате много пива и вина…

В поэме «Одна ночь» Васильев смело заявляет о тайной причине гибели Сергея Есенина, идя вразрез с общим мнением.

Снова я вижу за пеленой

Памяти – в детстве, за годами,

Сходятся две слободы стеной,

Сжав кулаки, тряся бородами,

Хари хрустят, бьют сатанея,

И вдруг начинает

Орать народ:

– Вызвали

Гладышева

Евстигнея!

Расступайся – сила идёт! –

И вот, заслоняя

Ясный день,

Плечи немыслимые топыря,

Сила вымахивает через плетень,

Неся кулаков пудовые гири.

И вот они но носам прошлись,

Ахнули мужики и кричат, рассеясь:

– Евстигней Алексеич, остепенись,

Остепенись, Евстигней Алексеич! –

А тот налево и направо

Кучи нагрёб: – Подходи! Убью! –

Стенка таким

Одна лишь забава,

Таких не брали в равном бою.

Таких сначала поят вином,

Чтобы едва плясал ногами,

И выпроваживают

И за углом

Валят тяжёлыми батогами.

Таких настигают

Тёмной темью

И в переулке – под шумок –

Бьют Евстигнешу

Гирькою в темя

Иль ножом под левый сосок.

А потом в лачуге,

Когда, угарен,

В чашках

пошатывается самогон,

Вспоминают его:

«Хороший парень!»

Перемигиваются: «Был силён!»

Нам предательство это знакомо,

Им лучший из лучших

Бывает бит.

Несметную силу ломит солома,

И сила,

Раскинув руки, лежит.

Она получает

Мелкую сдачу –

Петли, обезьяньи руки,

Ожог свинца.

Я ненавижу сговор собачий,

Торг вокруг головы певца!

Когда соловей

Рязанской земли

Мёртвые руки

Скрестил – Есенин, –

Они на плечах его понесли.

С ним расставались,

Встав на колени.

Когда он,

Изведавший столько мук,

Свёл короткие с жизнью счёты,

Они стихи писали ему,

Постыдные, как плевки

И блевота.

Будет!

Здесь платят большой ценой

За каждую песню.

Уходит плата

Не горечью, немочью и сединой,

А молодостью,

Невозвратимым раскатом.

Ты, революция,

Сухим

Бурь и восстаний

Хранящая порох.

Бей, не промахиваясь, по ним,

Трави их в сусличьих

Этих норах!

Бей в эту подлую, падлую мреть,

Томящуюся по любви дешевизне,

Чтоб легче было дышать и петь,

И жизнью гореть,

И двигаться с жизнью!

Отрывок, который я привожу здесь, не был напечатан в составе поэмы, но, зная характер Васильева, можно предположить, что в списках по рукам он ходил. Именно тогда обратил на Васильева своё зловещее внимание Л. З. Мехлис, главный редактор газеты «Правда».

В 1934 году Лев Захарович обращается к Горькому с жалобой на «плохое» поведение ряда литераторов, в том числе и Павла Васильева. М. Горький в ответном письме к Мехлису указывает, что истоки васильевской поэзии – «неонародническое настроение или течение, созданное Клычковым – Клюевым – Есениным, оно становится всё заметнее, кое у кого уже принимает русофильскую окраску и – в конце концов – ведёт к фашизму». Далее последовали печально знаменитые «Литературные забавы», одновременно напечатанные на центральных полосах московских и ленинградских газет 14 июня. В них пролетарский
писатель называет двух поэтов – Есенина и Васильева – хулиганами и заявляет, что от хулиганства до фашизма расстояние «короче воробьиного носа».

По поводу этой статьи Евгений Туманский с горечью замечает, что человеческие слабости поэта, опрометчивость и экстравагантность его поступков были сознательно подменены идеологией и политикой. Но Евгений Михайлович ошибался, думая, что всё дело в «человеческих слабостях». Он просто не знал, каким унижениям подвергался его друг. Мы бы тоже этого не знали, ибо знавшие «тайны» унесли их с собой в могилу. Я имею в виду И. М. Гронского и Е. А. Вялову. Но вот в 1996 году выходит книга Светланы Кедриной «Жить вопреки всему» – название­то какое! Это строчка из стихов её отца Дмитрия Кедрина. Не один Павел Васильев мучился в 30­е. Так вот, Светлана Дмитриевна рассказывает, как один из руководителей Союза писателей – Ставский – вызвал к себе Кедрина и сказал: «Если ты, дворянское отродье, не выучишь и не сдашь пять глав «Краткого курса», пеняй на себя: загоню куда Макар телят не гонял». После чего бедный поэт, придя домой, рыдал, сидя на стуле.

Не исключено, что Павлу Васильеву говорили то же самое, только называя его «кулацким отродьем». А у него не было кедринской выдержки, он лез в драку, дерзил, писал эпиграммы. Но толку от этого было чуть­чуть, зато слава скандалиста и хулигана приобреталась наверняка. Так Васильев был превращён в одиозную фигуру нашей литературы, и сейчас стоит вопрос уже не просто о возрождении памяти о нём, а о восстановлении его доброго имени, очищении его от сплетен и наветов, что идут за ним из 30­х годов.

Делегаты Первого Всесоюзного съезда работников фольклора за беседой с профессором
Ю.М. Соколовым и сказителем былин Конюшниковыш. Москва, 1933 г. Автор фото Б. Кудояров