Наверное, около пятнадцати мне было, с тех пор и помню.

Отец, налив молока в блюдце, поставил перед кошкой. Только кошка, зажмурившись, разок языком черпнула, отец повернул ее за шкирку и щелкнул по лбу. Создание это, открыв глаза, внимательно посмотрело на хозяина и продолжило свое занятие. Отец даже шаловливых своих детей пальцем никогда не трогал, а тут смирной твари ни за что досталось.

- Зачем кошку щелкнул, отец? Что она сделала?

- Ничего не сделала. Пусть видит, что ест.

- Что за беда, если не видит...

- Пусть видит. Тут свой смысл есть. Тебе тоже знать не грех...

...Хозяина каждого дома, когда он на тот свет является, ангел со счетами встречает, все хорошие и все дурные дела того человека одно за другим подсчитывает. Родню его, соседей, друзей-приятелей, которые раньше прибыли сюда, расспрашивает, в общем всех, кто его видел и знал, а потом подводит итог, готовит, значит, справку, а по ней будут решать, куда человека отправить: в рай или в преисподнюю. Если же грехов и добрых дел у того одинаково, чашки весов ровно лежат, тогда ангел домашних тварей, которые у того человека жили, в свидетели зовет. "Как хозяин за тобой смотрел?" - спрашивает ангел у лошади. "Не бил, не стегал, лишней клади не клал, в дальний путь не гонял, в голоде не держал", - отвечает та. Тот же вопрос собаке. "В тепле жила, сыта была, уважали меня", - отвечает та. Доходит очередь до кошки. "Сыта была, душа в довольстве жила?" - спрашивает ангел. "Душа унижена была, всю зиму на печи держали и, чтобы хоть какую еду передо мной положили, такого не видела", - отвечает на это кошка.

- Вот почему я ее по лбу щелкнул: пусть видит, какую пищу ест. Чтобы потом напраслину не говорила, - закончил отец свой рассказ.

Вот сейчас думаю об иных людях и немало удивляюсь. Кое-кто при мне живом уже начал, вроде той кошки, свидетельствовать обо мне и против меня.

У одних я первым их произведениям устное ли, письменное ли благословение дал. Другим преждевременно, но с надеждами на будущее, но более оттого, что очень уж просили, в глаза мне заглядывали, рекомендовал в члены Союза писателей СССР и рекомендации эти помогали. Что ж, виноват, но в вине своей не каюсь. Третьи, четвертые...Кто-то за творческим советом приходил, кто-то книгу в издательстве протолкнуть просил, кто-то в житейских делах в поддержке нуждался. Просьбы, обращенные ко мне, по мере моих сил старался исполнять, равнодушным не оставался. Есть такая простая и удивительная вещь: сделал кому-то доброе дело - и тот становится близким тебе человеком, частичка, искорка твоей души в него переходит. И ничего тебе от этого человека не нужно, лишь бы не разочаровал тебя.

Только эта перестройка началась, разом изменились настроения, нравы, пропала благовоспитанность, человека обидеть стало очень просто. Вся эта свара не обошла и меня. Они тут же нашлись - те, кто укорял меня во всяческих, выдуманных ими самими, грехах, кто с трибуны бросал в меня камни и грязь, кто сурово учил меня правильно жить. И те, кому я помогал до этого, тоже не молчали, тоже этой песне подпевали. В оторопь меня это не ввергло, потому что притчу о кошке уже знал. Не из рода лошади или собаки были эти "разоблачители", а всего-то подобием кошки.

Следовало, оказывается, в свое время таких по лбу щелкать, чтобы они глаза открыли, и в эти глаза внимательно посмотреть. Впрочем, смысла бы это все равно не имело...

1 августа 1997