Вот уже сто пять должно было исполниться моей маме, когда ушла она из этого мира. Как и многие деревенские старушки, еще только шестьдесят миновало, начала она готовиться к этой дороге. Стала собирать улемтек. Всякие подарки, гостинцы, подаяния, полученные ею, ложились в сундук без замка. Желая в срок назначенной смерти, мама терпеливо ждала ее. "Терпеливо ждала" это не значит, что больше сорока лет сиднем сидела,- руки были в работе, душа в заботах.

За столь долгий срок случались и забавные происшествия. В последние годы она жила в городе Салавате под присмотром моей сестры Салисы. И однажды разошлась весть: на бульваре Матросова, в 20-м доме, оставила сей мир преклонных лет старушка. Услышав об этом, все старушки в округе (а информация о смертях у них налажена хорошо!) потянулись туда. Приходит каждая и говорит: "О, Создатель, больно уж внезапно случилось это. А ведь бодрая еще была. Где же бренные останки покойной?" А столетняя "покойница" как раз в ванной возится, стиркой занялась. Преставилась же другая, жившая внизу, которой и восьмидесяти еще не исполнилось. Окрестные же старушки, разумеется, посчитали, что смерть к самой старшей пришла, а та в тот раз до второго этажа не дошла, дыхания не хватило.

И в давние годы, и в последние мать нам советами-назиданиями не докучала. Всего три раза высказала она мне свои пожелания.

Как-то много лет назад слегла она. "Остались вы три зернышка в одном колоске. Оберегай брата с сестрой, будь им опорой..." - сказала тогда. В житейских заботах всегда старался быть им опорой. А вот самого младшего, Ильяса, от смерти спасти не смогли. Еще когда мама была жива, оставил он нас.

В другой раз сидели мы с ней, о чем-то беседовали, вдруг опечалилась она и сказала: "Детей и близких своих никогда не проклинай, даже если вина их большая, не проклинай. Потом сам терзаться, каяться будешь". И вспомнила давнишний печальный случай. Об этом я расскажу дальше.

Третью просьбу смогла выразить только жестом. Когда она умирала, я был рядом.

Накануне я проснулся в какой-то тревоге. Душа мается, места себе не находит. Позвонил в Салават. "Как мама себя чувствует?" - спрашиваю. "Как обычно. Только малость недомогает что-то. А так ничего внушающего беспокойство нет..." - услышал в ответ. Но отчего-то не успокоился. Словно по каким-то таинственным волнам получил я зов. Вернее, голос какой-то. Решил ехать. Домашние за руль сесть мне не позволили, решительно встали против. Пришлось ехать на другой машине. В груди - тревога. Когда приехал, мама уже слегла. "Занедужила, кажется..." - сказала она. Ночь провела беспокойно. Сидим с сестрой возле нее по очереди. Каждый раз, как выйду в другую комнату, она спрашивает у Салисы: "Мустафа не уехал? Пусть не уезжает..."

Сижу в изголовье. Вот уже тяжелым стало ее дыхание. Потеряла речь. Чтобы легче было дышать, я распустил концы платка, связанные у ней на горле. Она, с трудом подняв руки, заправила прядь волос под платок и снова завязала концы. Должно быть, посчитала, что нельзя на тот свет уходить с неприбранными волосами. Потом протянула вперед правую руку, отставила указательный и средний пальцы и свела их вместе. "Только двое вас. Вместе будьте..." - так я понял этот жест. И принял ее последнюю волю.

"Не проклинай. Раскаешься..." - за много лет до этого сказала она. И пример привела, очень убедительный. Об этом и рассказ.

Была у нас матушка Минзифа, старшая сестра моей матери. О ней я уже как-то писал. Ей тоже за сто было, когда, вконец ослепшая и оглохшая, туда отправилась. Ее сын Шарифулла - мой, стало быть, двоюродный брат - из-за слабого слуха, да и года уже были немалые, на фронт не попал, забрали его в трудармию. Остались дома матушка Минзифа, сноха Гульхылыу и ребятня малая. Единственная их надежда - одна на всех дойная корова. Досыта не накормит, но хоть с голоду умереть не даст. Само-то молоко ребятишкам редко перепадает, его прямо так или в виде катыка везут в Уфу на продажу. На вырученные деньги немножко муки купят, чтобы в похлебку-затируху намешать. Хылыу-енге где-то такой хитрости обучилась: из молока, как говорят кляшевцы, душу выдоит, то есть пропустит через сепаратор, и, вскипятив, бросит сверху кусочек масла с мизинчик величиной. На розоватой молочной глади гуляют масляные кружочки, золотыми блестками мигают. Глянешь только, и слюны полный рот.

Не в обиду будет сказано, сноха наша и в более сытое время греха не трусила. Через два дома только живем. Сами видим и от людей слышим. Хоть лицом сноха и скромница, но на руку не чиста, взором стеснительная, а нравом плутня. Помоложе была - и худая сплетня разок-другой о ней пробегала... Что это я? Свят, свят! Было слово - и пролетело.

Совсем было промысел у снохи наладился, как в одно утро матушка Минзифа зачем-то в приготовленный для города бидон заглянула. Честная смышленая старушка тут же все поняла.

- Это что за дела, сноха? - спрашивает.

- В красном углу твое место, там и сиди! Куда не надо, не встревай.

- И встряну. Дурное это дело, сноха! Побойся Бога!

- Я-то Бога боюсь, да нужда моя не боится. Вот этих детишек голодные глаза не боятся.

- Не только у нас дети. Может, ты чьих-то малюток, которые по ложке молока томятся, последней пищи лишаешь! Голую воду за молоко выдаешь. Господь такого не простит!

Тут и задавленная нуждой, вконец отчаявшаяся женщина вышла из себя, не только на свекровь наорала, но и самому Господу от нее досталось:

- Ты меня Богом своим не стращай! Пусть он себя знает. Если такой всемогущий, пусть войну эту остановит! Говоришь же, все в воле Божьей!

Скандал еще пуще.

Хылыу-енге закинула мешок с бидоном себе на спину и шагнула к двери. Матушка Минзифа с криком: "Нет моего согласия! Не пущу!" - встала у нее на пути. Вот такую решимость выказало это божье создание, на весь аул известное своей мягкостью и добротой. У снохи потемнело в глазах, со всем сердцем она толкнула свекровь, которая своим крошечным, с бабочку величиной, телом пыталась заслонить дверь. Старушка, подлетев в воздух, ударилась спиной о дверь, дверь распахнулась, та бедняжка перелетела через порог и упала в сенях. Распаленная сноха даже не оглянувшись зашагала своей дорогой.

- Мое на тебя проклятие! Пусть рука у тебя отсохнет! - прокляла ее вслед матушка Минзифа.

Проклятие сбылось скоро, ждать не заставило.

После полудня пришла в аул весть: Хылыу, жена Шарифуллы, попала под поезд, ей отрезало руку и ее увезли в Уфу, в больницу. На станции Юматово она на четвереньках пробиралась под стоящим поездом, но тут завязка мешка зацепилась за что-то, состав тронулся, и сноху стало затягивать под колеса; неимоверным усилием она откинула тело, но по одной руке колесо прошло...

Через месяц статная эта женщина с заткнутым за пояс пустым рукавом вместо одной руки вернулась домой. (И сейчас помню: на двух пальцах этой руки всегда были надеты два серебряных перстенька. )

Когда война закончилась и Шарифулла-агай вернулся в аул, между мужем и женой, помнится, случались раздоры. Но свекровь со снохой жили мирно и в душевном согласии. Однорукая Хылыу-енге за оглохшей и ослепшей свекровью без жалоб, без стенаний ухаживала до последнего ее дня. Та же все дни была в благодарственных молитвах. Так общее раскаяние сблизило этих двоих. Должно быть, одна каялась, что на мать своего мужа руку подняла, другая убивалась, что своим проклятием ввергла законную жену своего сына в тяжкие муки. Они - люди простые. Ответ за большую вину и малые свои грехи держали сами, что на них пало, то и несли, на других не валили. Насколько можно и других от мук, которые сами пережили, уберечь хотят. Иначе Минзифа своей младшей сестренке, тоже совсем уже старенькой, такой завет-назидание не сказала бы: "Вазифа, ради Бога, никогда своих детей, своих близких не проклинай!"

И это же мне моя мама вместо завета сказала: "Своих детей, своих близких никогда не проклинай. Даже если вина их велика будет, не проклинай".