Одна странная вещь, которую приметил уже многие годы назад, вспомнилась вдруг. Касается она хромых. А странным я называю вот что - унылых, брюзгливых, недовольных судьбой хромых или безногих я не встречал. Кого из них сейчас ни вспомню - каждый так и брызжет оптимизмом.

Скажем, был такой журналист и переводчик Ахмет Юмагужин-агай, колченогий. Не было мига, чтобы с его лица ушла улыбка. Потому что все каждодневные заботы, жизненные неурядицы он решает легко и по-своему, простые вещи не осложняя. Например, во время войны приходит он на работу и объявляет:

- Я, товарищи, проблему молока решил!

- Что, корову купил? - спрашивают его.

- Нет.

- Козу купил?

- Нет.

- Как же проблему решил?

Ответ Ахмет-агай дает простой и убедительный.

- Я, товарищи, это самое молоко решил вовсе не пить.

К такому простому и категорическому решению он пришел искренне. Оттого и нарадоваться не может.

* * *

Когда перед войной я учился в пединституте, был у меня однокашник Насибуллин. По имени его никто не зовет, только по фамилии. Зимой ли, осенью ли на нем все тот же обветшавший черный прорезиненный плащ, на ногах серые парусиновые туфли, на голове белая кепка с большим козырьком. Одна нога значительно короче другой. На короткой ноге носок туфли дольше служит, на длинной - каблук. Так что рано или поздно все выравнивается. Всегда приподнятый дух Насибуллина никакая печаль не омрачает, а потому поэтическое вдохновение никогда не покидает его.

Как-то в обед зашел я в студенческую столовую, припозднившись. Почти никого уже нет. За самым дальним столом сидит Насибуллин, все десять его пальцев бегают по голой столешнице, будто на пианино играют, и в лад пальцам он что-то (в рифму) подпевает (какие-то нескладушки-складушки). Ни еды перед ним никакой, ни даже пустой посуды.

- Чего сидишь, чему радуешься?

Чуть замедлив пляску пальцев, не глядя на меня, он так же в рифму сказал:

- Поел бы винегрету, только денег что-то нету.

Винегрет стоит три копейки. Насибуллин, удивленный тем, что отчего-то такой суммы в его кармане не оказалось, сидит и, сохраняя достоинство, размышляет об этом. Не то что другим, даже себе вида не подает.

Мне тоже винегрета очень захотелось. Наелись вдоволь.

* * *

У писателя Губая Давлетшина был родственник Сахау Давлетшин. Чем занимался, что его любимой работой было, не знаю, но вот с писателями общаться очень любил. Одну ногу он оставил на войне. Однако и на деревянной ладно, проворно ходил. Лицо открытое, слова приветливые. Многие годы жили мы с ним через улицу, то и дело встречались. О житье-бытье спросишь, тут же, вдохновившись, начинает хвастать, насколько все хорошо: "Ну прямо на зависть", - сообщает он. А у других, отменно здоровых, в достатке живущих, о делах спросишь, одни жалобы услышишь. Сахау-агай не только сам похвалиться, но еще больше того любит, когда его хвалят.

Два известных писателя (имен не скажу), когда утро случается смутное и смурное, в квартиру к щедрому Давлетшину непременно заглянут. После взаимных приветствий дело сразу на похвалы Сахау-агая переходит. Хозяин тоже ждать не заставляет, еще прежде хлеба-соли на стол выставляет стаканы. Пусть, дескать, гости попытками предвидения будущего не мучаются, "будет-не будет" не гадают. Теперь хвала продолжается уже за столом. Родные края хозяина, леса и воды, родню-породу, сватьев-свойственников, жену его, детей от мала до велика, тетушек и дядюшек, всю домашнюю утварь, что бросится в глаза, от души похвалят. Даже чайник, что в кухне на плите стоит, оказывается, свое "чж-ж-ж" по-особому мелодично выводит. И это лишь потому, что хозяин здесь хват и молодец, в общем фартовый. Наблюдательный взгляд гостей все ощупает, их чуткие уши все услышат. При таком внимании, для похвалы предмет всегда найдется.

Однажды, когда все вещи вокруг получили свою порцию хвалы, один из гостей, более богатый воображением, делает удивительное открытие:

- Повезло тебе, Сахау, с этой деревянной ногой. Такая надежная оказалась. Износу нет, усталости не знает.

Сахау стучит по деревянной ноге:

- Да, не сглазить бы, как повезло. Хорошо меня носит, не споткнется, не оступится. Но все же та, оторванная, что в Будапеште осталась, удобней была. С этой хлопот больше. Утром запрягать надо, вечером распрягать. Хотя привык уже. Если бы вдруг утром сразу на две ноги встал - даже странным бы показалось.

Ирония Сахау-агаю неведома. В сказанное верует, а во что верует, о том и говорит.

* * *

С Председателем Президиума Верховного Совета Башкортостана Файзрахманом Загафурановым мы были хорошими товарищами. На партийные съезды, сессии Верховного Совета РСФСР часто ездили. Вместо левой ноги у него протез. Однажды, когда шагали по Кремлю, он сказал:

- Куда ни пойдем, ты моему шагу в лад идешь. Меня не бросаешь, я ведь медленно ковыляю. Жалеешь, кажется...

- Не жалею. Некуда мне идти, чтобы вперед тебя поспеть. Только и всего...

- Все равно спасибо. Но не жалей. В этом смысле я себя не жалею. Наоборот, вполне даже согласен. Чего молчишь?

- Думаю.

- Вот и я поначалу много думал. А потом к такому выводу пришел: я ведь из самого пекла вырвался, можно сказать, очень легко откупился. Мало тех, кто без обеих ног, без обеих рук, без обоих глаз остался? Танцевать я и прежде был не мастер, мне и одной ноги хватает. Голова цела, руки на месте.

Какая простая философия! Он в сути своей был личностью, потому с увечьем своим особо не считался, оставшейся своей ноге радовался, своему крепкому духу, ясному разуму цену знал, с тем и жил.

Насколько помню, была зима 1955-го. Из Болгарии прибыла государственная делегация. Несмотря на лютый мороз, в честь гостей устроили на Советской площади митинг. Стоим на трибуне перед зданием Совета Министров. Холод пробирает. Особенно ноги мерзнут. Каждый на месте пляшет. Мало того, словоохотливые болгары долгие речи держат. С Загафурановым стоим рядом.

- Я тебя сегодня вдвойне жалею, - говорит он.

- Почему?

- У меня хотя бы только одна нога мерзнет, а у тебя обе сразу. Тебе вдвое плохо. Вот я тебя вдвое и жалею.

Возможно, шутливые эти слова даже не в шутку были сказаны. Друзей он любил, был к ним сострадательный.

* * *

Впервые с Джалилем Киекбаевым мы встретились в 1939 году. На улице Ленина, возле почты, нас познакомил Кадыр Даян. Человека, который прихрамывая шел навстречу, я заметил издали. Встретившись, остановились. Человек тотчас занял мое внимание. Своей аккуратностью, щеголеватостью. Новенький бежевый коверкотовый костюм на нем, голубой галстук под белоснежным воротником завязан красиво, чуть свободно. Это я особенно внимательно оглядел. Потому что сам с узлом всегда мучаюсь, не умею толком завязать. Когда Даян назвал мое имя, Джалиль лишь коротко кивнул и ничего не сказал. И вскоре своим направлением зашагал дальше. Я удивленно посмотрел вслед. Казалось, этому человеку хромота как-то даже идет. Необычная походка выглядела не увечьем, а воспринималась лишь как странность, особая примета. Всю жизнь одет он был с щегольством, а изъян в походке почти не бросался в глаза. Потому что люди не на ноги, а в лицо, в глаза ему смотрели. Лицо обаятельно, глаза умны. Только почему-то в застольях, когда пели песни, он зажмуривал эти умные глаза. Лицо тогда искажалось и становилось некрасивым.

Даже тени ущемленности своей хромотой не чувствовалось в нем. Да и откуда ей быть? Творчество его всегда было плодотворно, авторитет рос год от года, товарищи, коллеги любили его. И в невесты себе вон какую красавицу отхватил. Имя и облик Нафисы были в полном соответствии.

Лишь однажды Джалиль при мне помянул свою хромую ногу, да и то с похвалой.

Случилось это так. Были мы с Раузой еще молодые и пошли в Случевский сад посмотреть весеннее половодье. В тот год Агидель разлилась особенно широко. На обратном пути заглянули к Киекбаевым, которые жили на Тукаевской, рядом с мечетью. Долго, не спеша, с медом-маслом пили чай, и Джалиль с Нафисой загорелись отвезти нас на машине прямо домой. Как раз тогда они купили "Победу". Синего цвета. Джалиль только-только научился водить. А в этом деле новичок бывает особенно решительным. Потом на себе узнал.

Уселись мы в эту крылатую повозку. Ладно. Сначала машина, подпрыгнув, ринулась вперед. Но больше подчиняться не пожелала. Где остановиться надо, она дальше несется, красных светофоров не признает. А как встанет, всеми четырьмя колесами упрется, поартачится, затем пофыркает и берет скорость, какая самой угодна. Назад пятиться и вовсе не умеет. Однако право-лево понимает. Когда повернешь, поворачивает как надо. Хорошо еще, автомобилей тогда на улицах было мало. За квартал разве одна или две встретятся.

Все же расстояние от их дома до Ленина, 65, где мы жили, одолели благополучно. Ни сами никого не стукнули, ни нас никто не задел. Но, выйдя из машины, Джалиль все же не удержал досады, воскликнул: "Чем эта чертова арба, свои кривые-хромые надежней!" - и стукнул себя по колену.