Долгие годы мы дружили все вместе - Расул Гамзатов, Кайсын Кулиев, Михаил Дудин, Чингиз Айтматов, Давид Кугультинов и я. Любой удобный случай был поводом, каждый повод становился причиной - и мы ехали на родину друг к другу, гостили, делили хлеб-соль. Оттого и народ каждого из друзей, его земли и воды были близки каждому. Прибывший с Кавказа путник именем Расула или Кайсына стучался в мою дверь, если же мои земляки оказывались в тех краях, друзья принимали их, оказывали гостеприимство, помогали в делах. В самой ли Москве встречались, в другом ли каком городе Советского Союза, как говорится, одной ложкой ели, из одной пиалы пили. Сейчас живы четверо. Сначала в 1985 году майские молнии сожгли Кайсына Кулиева, прошло десять лет - и в декабрьских буранах пропал Михаил Дудин.

В те времена, "тоталитарными" называемые, с испугом да с оглядкой мы не жили, на цыпочках не ходили, на каждом шагу не озирались. И в своих произведениях воспеванием всего того, что видели и слышали, не увлекались. Хотя уступки, наверное, и случались. Например, "Здравствуй, Завтра!" можно вспомнить. Оно, наверное, единственное мое шумное стихотворение, написанное на злобу дня. А по сути, в своих произведениях мы нередко вступали в спор с действительностью - и это не будет преувеличением.

Любой, кто знает творчество моих пяти друзей, скажет: никто из них по приказу высокого начальства или из официальной конъюнктуры не творил. И все же в своей эпохе мы не были пришельцами. Великие свершения нашего народа, его обретения и потери мимо нас не проходили. Вместе со страной мы радовались, вместе с ней горевали. Слова, которые хотелось сказать, на будущее не откладывали, а что написано, - "для потомков", дескать, в ящик стола не запирали. И верные наши мысли, и те, что нынче в ложные попали, из сердца на белую бумагу переходили. Все это делалось искренне. Потому что для своей эпохи мы были родными детьми, а не пасынками. Отсюда и чувство ответственности перед родиной, и раскованность духа.

С руководителями республик (это, разумеется, были первые секретари областных комитетов партии) большинство из нас в сущности ладили. Хотя на каждый их чих "во здравие!" не кричали.

Как-то в одном из кабинетов отдела культуры Центрального Комитета завязался отвлеченный разговор, было нас четыре или пять человек. Хозяйка кабинета Нина Жильцова спросила меня:

- Вы с Зией Нуриевичем дружны, кажется? В гости друг к другу ходите?

- Так дружим. Но в гости не ходим.

- Отчего так?

- Да так как-то. Когда в обком иду - к царю вхожу. Это в порядке вещей. Домой позову - он гость, опять царь. К нему пойду - все равно он царем останется. На одного меня- три царя. Многовато получается, - объяснил я.

Сначала в кабинете возникло удивленное молчание, потом все рассмеялись. Хотя мой ответ прозвучал шутливо, но я сказал не просто ради смеха: отношения с высоким начальством своих правил требуют. Я их старался соблюдать. А слова "на одного меня три царя" среди товарищей, сидевших тогда в кабинете, стали чем-то вроде поговорки.

Завел же я разговор о моих друзьях вот почему. Случалось, иной раз в подпитии по отношению к своим руководителям мы не просто шутливую вольность допускали, но порою даже правила простой благовоспитанности нарушали.

Была где-то середина шестидесятых годов, так совпало, что какое-то собрание Союза писателей РСФСР проходило в одно время с пленумом Центрального Комитета партии. И мы, и руководители обкомов оказались в одной гостинице, в "Москве". Однажды вечером мы впятером допоздна засиделись в большом номере Расула. (Чингиза тогда в Москве не было.) Уже за полночь, когда душа высоко залетела, решительный, легко поддающийся порывам чувств Кайсын Кулиев сделал такое интересное предложение:

- Давайте, парни, проверим, каково оно, истинное отношение царей к поэтам?

Мы удивились: к чему бы это? Дела в нашем застолье и без всяких проверок прекрасно идут. Кайсын объяснил:

- Сейчас каждый из нас звонит своему Первому, поднимает с постели и, никаких отговорок, никаких охов-вздохов не слушая, вытаскивает сюда, за наш стол. Телефоны, конечно, знаете. Кто придет, нам уважение окажет, кто не придет, каков из себя покажет.

И правда, хорошее предложение! Задор охватил нас. Первым стал звонить сам Кулиев. Легкий худощавый Мальбахов через пять-десять минут был уже у нас. Расул Даниялову так сказал: "Абдрахман Даниялович, здесь мои друзья собрались, очень вас видеть хотят, - он перечислил всех нас поименно, еще намекнул: - Если обе руки заняты будут, дверь прямо ногой открывайте". Разумеется, щедрый Абдрахман Даниялович пришел не с пустыми руками. Я разбудил Зию Нуриевича. "Нашли время, Ходжи Насретдины, я уже спал!" - сказал он. "Ходжа Насретдин" он говорит, когда чуть укорить или слегка похвалить хочет. Я своих застольников перечислять не стал, сказал только: "Пять поэтов не пьют, не едят, томятся ожиданием". Немного прошло, и в ладный черный костюм одетый, в белоснежной рубашке и черном галстуке возник величавый Нуриев. Михаил Дудин ленинградскому секретарю Толстикову и звонить не стал: "Не лежит у меня душа к этому человеку". Давид Кугультинов калмыцкому секретарю Городовикову два раза звонил. Тот, вроде, обещал. Но не пришел. Кажется, и взаимоотношения у них были не очень хорошие. А может, человеку в чине генерал-майора просто мелочиться не захотелось, с какими-то поэтами за столом сидеть.

Мы же сидели, на время не смотрели. А утром каждый своей дорогой, по своим делам пошел.

Тогда мы эту свою проделку просто за шутку, за потеху посчитали. А сейчас, коли подумать, то в ней и какой-то смысл можно найти. Все-таки наши руководители с желанием поэтов посчитались. Отказ сочли неуместным. Дело тут не в застолье. А в их отношении, в их уважении к нам. Отношение же, как говорится, и в еде, и в труде должно быть одинаковое. Не посчитались бы с нашей просьбой - тоже обида неуместна. Все-таки среди ночи подняли. Умный Даниялов еще и куражу нам добавил: "Среди ночи сразу с пятью хмельными поэтами застолье делить - кому еще такое выпадет? За поэтов!" - сказал он и поднял бокал.

* * *

Во времена, когда работал Нуриев, в разные места на разные торжества то и дело выезжали государственные делегации. Среди членов делегации были представители или от рабочих, или от колхозников, или какой-то деятель литературы, искусства или науки. Например, государственная делегация, которая в мае 1960 года отправилась в Казань по случаю 40-летия образования татарской республики, состояла из четырех человек: первый секретарь Зия Нуриевич Нуриев (руководитель), работница моторостроительного завода Герой Социалистического Труда Любовь Волкова, композитор Загир Исмагилов, из писателей - я.

Семен Денисович Игнатьев, первый секретарь Татарского обкома партии, прежде работал и у нас, так что мы были окружены особенным вниманием и почетом. Ну торжества есть торжества, были и прошли. А вот одна черточка в характере Зии Нуриевича запомнилась навсегда.

В последний день праздника Любовь отправилась по своим делам, а мы трое поехали в деревню Кокушкино, известную тем, что в юности там, в имении дедушки, жил Ленин. Но было у нас с Загиром неисполненное обещание, оттого и на душе скребло. Накануне вечером позвонил Наки-агай Исанбет: "Хоть на минутку загляните, только порог мой переступите", - сказал он. Когда сели в машину, я сообщил об этом нашему руководителю. "Обещания нужно выполнять. Наки-агаю следует оказать уважение", - сказал тот. Я сообщил шоферу адрес. В общем, и крюк небольшой. Приехали, но Зия Нуриевич выходить не стал. "Если я пойду, - говорит, - надолго затянется. Вы идите, поприветствуйте его, посидите минут 15-20 и возвращайтесь. Что я здесь, не говорите, иначе Наки-агай так просто не отпустит".

Как вошли, так и про время забыли. Разве можно от всех вкусных угощений Гульсум-апай хоть понемножку не отведать? Около часа прошло, когда мы наконец сообщили Наки-агаю, что направляемся в Кокушкино и что в машине нас Зия Нуриевич ждет. Агай на нас крепко обиделся, от чувства неловкости перед высоким гостем даже провожать нас не вышел. "Ну, Ходжи Насретдины, - сказал Нуриев, - оказывается, вам на шею часы повесить надо было. Ладно еще, хоть в каком-то порядке оба". Голос спокойный, упрека или раздражения нет. "Так ведь хотели, чтоб вы отдохнули перед дорогой, вот и тянули", - пробормотал я, не найдя других доводов в оправдание.

Больше ни одного слова, которое задело бы чувства двух человек, поэта и композитора, вышедших из гостей в весьма приподнятом настроении, он не сказал. Случалось, важным вельможей он бывал, но мелочным, ворчливым не был никогда. Крупная личность. Видно, и песню "Турэкей" он любил не просто так. В этом тоже был смысл.

Ну а совершенные умы к бестолковым обычно бывают снисходительны и великодушны.

В Кокушкино съездили очень весело.

* * *

Взаимоотношения Даниялова и Гамзатова были прямо-таки братские. Если моя память не ошибается, Гамзат Цадаса, отец Расула, с Абдрахманом были близкими друзьями. Говорят, Цадаса завещал другу: "Ты у этого моего сына повод держи коротко. Малость бесшабашный он. Но бери его мягкостью, на это он лучше поддается". В доме у Даниялова Расул свой человек. Помоложе были, так в каждый мой приезд в Махачкалу он меня сразу тащил к ним: "У них вкусно кормят. У Хажар вся еда вкусная". Да, еда вкусная. Но еще дороже угощения -- посидеть, с радушным хозяином побеседовать, умное слово услышать. На это и намекает лукавый Расул, он словно говорит при этом: "Толковая беседа тебе тоже не во вред". Даниялов человек умный, основательный.

Пожалуй, то, что старый Гамзат сказал о своем сыне в наказе, вполне справедливо. Расул, когда что хочет сказать, слова на безмене не взвешивает. О вещах, огорчавших его, он или шутливым намеком сообщал или выкладывал напрямую.

На очередном партийном съезде Первый секретарь Центрального Комитета Н. С. Хрущев сообщил, что он возлагает на себя также и обязанности Председателя Совета Министров СССР. Мы, делегаты, в перерыве стоим в фойе, обмениваемся мнениями. Настоящий обмен мнениями тогда шел не в зале, не с трибуны, а вот так, в фойе. Вот стоим мы, Зия Нуриев, Расул Гамзатов, я и еще несколько знакомых, стоим, озадаченные, и беседуем. Дескать, как это он два воза сразу потянет.

Тут Расул громко объявил:

- Теперь, как домой вернусь, всю власть в Дагестане в свои руки возьму!

Нуриев спросил его:

- Взять-то возьмешь, а вот справишься ли?

- Сами же видели: когда власть берешь, об этом не думаешь.

Прошло время, и эти слова, будто в шутку сказанные, правдой оказались. И Хрущев, и все, кто после него был, и нынешние, когда власть хватают, в сомнениях, справятся или не справятся, голову не ломают. Районный ли глава, губернатор ли, как ухватит власть за рога, так и держит, ничего другого делать не может, руки-то заняты. Правильно сказал Расул.

В большом здании на Ленинских горах Н. С. Хрущев принимал деятелей литературы и искусства. Это была уже третья встреча. Ни президиума, ни трибуны для выступлений нет. За столиками, уставленными питьем и всякими закусками, расселись по шестеро. Сначала по обыкновению Никита Сергеевич долго наставления читал. Художников за то, что неправильно рисуют, отругал. Самой крепкой дубиной Эрнсту Неизвестному досталось. Писателей, которые не по его пишут, пропесочил, своевольным редакторам журналов пальцем погрозил. Короче, всем досталось.

А стол богатый. За столом, где сидели мы с Расулом, оказался еще и весьма ответственный работник Центрального Комитета. Желая показать, насколько в высоких кругах пекутся об общем благе, он стал расспрашивать, как обстоят дела на местах.

- Как там в Дагестане? Урожай хороший?

- Урожай хороший.

- Как овощи-фрукты? Виноград уродился?

- Уродился.

- С мясом-молоком как?

- Хорошо.

- Стало быть, изобилие?

- Изобилие-то изобилием, только все изобилие сюда перетащили, - сначала он на стол показал, а потом широким жестом охватил всю Москву.

- Все шутите, Расул Гамзатович, - одобрил наш застольник.

- А чего же делать остается? Как болгары говорят: "Одно остается пердуну: хоть не до смеха, но смеяться со всеми".

У "весьма ответственного" губа отвисла. Но очень скоро он подобрал ее и, словно ничего не случилось, взяв бутылку, разлил вино по бокалам. Но больше как дела на местах не расспрашивал.

Выступления затянулись, пламенные речи сменялись угодливыми; улучив удобный момент, я тоже вслед за "шуткой" Расула рассказал древнюю притчу с намеком.

...Некий хан обложил народ тяжелым ясаком. Вызвал потом главного визиря и спрашивает:

- Что народ говорит?

- Очень возмущается.

- Повысьте ясак, - приказал владыка.

Повысили.

- Теперь что народ делает?

- В голос рыдает, повелитель.

- Еще поднимите.

Подняли.

- А теперь что?

- Народ хохочет, повелитель.

- Все, хватит. Можно даже чу-уточку снизить ясак.

Снизили. Пришел визирь, и хан опять спрашивает:

- А теперь что народ говорит?

- Радуется, повелитель. Твое милосердие славит.

Видно, чтобы народную благодарность получить, много не надо. На золотник убавил хан вес вьюка, им же навьюченного, того и хватило.

Тут уже давно притихший ответственный работник очнулся:

- Намек ваш, разумеется, на прошлое, на культ личности обращен. А ведь Никита Сергеевич какую тяжесть налогов снял с плеч колхозного крестьянства. Мясо, масло, яйца, шерсть, еще сколько налогов отменил. Все равно с благодарностью не спешат.

- Еще поблагодарят, - сказал кто-то за столом.

Несколькими годами раньше Никита Сергеевич отменил эти налоги, и в стране исчезло мясо и масло. Потому что в личных подсобных хозяйствах скота-живности и птиц поубавилось, а колхозы животноводство наладить так и не смогли.

* * *

Худущий, кожа да кости, Мальбахов и по натуре казался человеком сухим. Но это лишь с виду. Летом 1964 года мы приехали на пятидесятилетие кабардинского писателя Алима Кешокова и на горной дороге под Эльбрусом попали в автомобильную катастрофу. Уже на самом краю пропасти каким-то чудом шофер сумел отклонить машину вправо, и она на полном ходу врезалась в большую сосну. Мотор машины выскочил на переднее сидение. Самые тяжелые раны получила сидевшая рядом с шофером Рауза. Мы трое, находившиеся сзади, Кешоков, его сын-подросток и я, отделались незначительными ранами и ушибами. Нас тут же отвезли в расположенный по пути город Тырнауз, в больницу. У Раузы было сотрясение мозга, в нескольких местах треснул череп, потом выяснилось, что поврежден и позвоночник. Около недели она не приходила в сознание. Трагедия случилась под вечер. Еще засветло Мальбахов и Председатель Совета Министров Ахаков на вертолете привезли опытных врачей. Но к тому времени тамошний молодой хирург Хасанби уже закончил операцию. На следующий день Мальбахов из Кисловодска и Ростова доставил известных нейрохирургов. Высокие специалисты работу Хасанби похвалили. Хоть еще и молодой, но специалист он был уже опытный. Горняков, покалечившихся на выработках неподалеку от Тырнауза, альпинистов, сорвавшихся со скалы, путников, попавших на извилистых горных дорогах в автомобильную аварию, многих он от гибели спас, починил, подлатал, поставил на ноги.

Новой операции не потребовалось. Больше месяца рядом с нами был представитель правительства из Нальчика. Мальбахов и сам звонил три-четыре раза, каждый раз интересовался: "Что нужно? Скажите, все сделаем". Из родной же Уфы, из областного комитета был всего один звонок. Потом Зия Нуриевич меня же отругал: "Ты же им сказал, дескать, большой беды нет, самочувствие нормальное, мы и успокоились. Ты зачем соврал?"

- Я соврал, а ты бы не верил.

Кайсын Кулиев, загрузившись овощами-фруктами, на голубой своей "Волге" из Нальчика, за 120 километров, то и дело наезжал. Привезенных им гостинцев хватало на всех пациентов этой небольшой больницы.

- У тебя же свои дела есть. Реже будешь приезжать - я не обижусь, - сказал я.

- Сейчас у меня главное дело - вы. Других забот нет, - ответил он.

Дважды за это время из Махачкалы приезжал Расул - узнать, как тут мы.

В тот злосчастный день Расул и Патимат, приехавшие на юбилей Кешокова, уговаривали нас с Раузой, чтобы вместо Эльбруса мы поехали с ними в Махачкалу, в гости, очень настаивали. Но не уговорили. Видно, беда, поджидавшая нас на склонах Эльбруса, тянула к себе. Даже попытка Расула удержать нас, не одолела ее притяжения.

Недели не прошло, к нам в Тырнауз приехала молодая красивая женщина. По земле ли прошла, с неба ли спустилась артистка русского театра в Нальчике. Дочь Башкирии. Прежде мы друг друга не знали, знакомы не были. Услышав о нашей беде, мужа, дом, работу, всякие заботы оставила и поспешила к нам. "Простите, поздно узнала, меня дома не было. Я за вами ухаживать приехала", - просто сказала она. И стала смотреть за Раузой лучше любой медсестры и поставила ее на ноги. Когда же перевезли в нальчикскую больницу, эта добрая душа не оставила больную, все время была рядом.

Вот уже тридцать четыре года живем мы с ней неразлучно, как родные. Она уже дважды бабушка. Эти мои слова благодарности назначены профессору института искусств, видному педагогу, воспитавшему несколько поколений прекрасных актеров, Фартуне Касимовой.

В этом и жизнь: сама принесет человеку беду - и сама же найдет душевных людей, которые помогут эту беду одолеть.

А мир без них, бед и злосчастий, не бывает.

1998