Александр замкнулся в своём доме. Отгородиться от мира, свернуться, клубком, съёжиться. Устал от людских потоков столицы, гула университетских коридоров, крикливых тщеславных молодых людей. Устал мозг, устало сердце. И что-то в обществе не так. Да, не так.

Посозерцатьподумать.

*

На улице жара, горячий ветер из Узбекистана. В избе Ишимцевых холод: толстые саманные стены и камышовая крыша зимой не выпускали тепло, летом не впускали зной. Хорошее изобретение выходцев из Малороссии – саман, крыша из толстых слоёв соломы или камыша.

Но гул мира доставал и сюда. Александру казалось, что он слышит его. Будто невдалеке в воздухе висел рой пчёл и монотонно гудел. На самом деле мир «гудел» внутри него.

Достал книги: Блок, Есенин, Пастернак, Достоевский. Открыл Лосева, прочёл: собственное издательство. Странно – собственное. Перечёл дарственную надпись «Князю Сергею Дмитриевичу Ростовцеву». Задумался: что-то близкое, почти родное было в надписи, но почему, непонятно. Вместе начинали – отец. Что начинали? Почему?

*

Тревожила мысль: она ждёт. Она наверняка ждёт и ждёт страстно.

Зачем это всё? Как это мелко, не нужно. «Человеческое, слишком человеческое». «Любовь мужчины и женщины – не любовь, а страсть, она нечиста, – так думал молодой мыслитель. – А душа просит небесного. Углубившись, как червь, в книги – слишком приземлился, ползу, как змий, соблазняющий злом познания мелочей.

Маша сделала меня зависимым от неё. Я потерял небесную свободу из-за земной тяги».

*

Две недели Александр прятался от мира, Маши и самого себя. Предавался любимому занятию: созерцать. Он упёрся в мрак сознания, ни слов, ни мыслей. Пусто. Темно. Сколько продолжалось? Неуловимое время. Мрак постепенно прорежался, оттуда, из глубин подсознания выходили одна за другой мысли. Не записывал. Ненужные, никому неинтересные.

 Даже и не мысли – слова. Быстро забывал их.

*

Пошёл, нехотя, медленно.

«Ишимцевых» недавно поселили в большом саманном доме, недалеко от Рябинина. Путь к Маше пролёг через базарную площадь, школьные спортплощадку и двор, через улицу Ленина.

Созерцал новые пространства, погружается в невесёлые мысли.
*

Вяло постучал в Машино окно. Отлетела занавеска. За окном Маша, к груди рукой прислонена кофточка, видно, раздета из-за жары.

– Я сейчас! Быстро!

Маша схватила занавеску, упустив кофточку, и её грудь чуть обнажилась. Занавеска задёрнулась.

*

Когда Маша выскочила во двор, Александр заметил: её грудь обозначилась выпуклее, а бёдра чуть расширились. «Матереет», – с неудовольствием подумал он.

Пошли вдоль улицы по пути былых прогулок.

Александр не смотрит на Машу, идёт отстранённо.

Маша забеспокоилась. Какой-то он чужой. Не такой встречи ждала. После того, что было… Не влюбился ли он там в кого?

– Маша, как там у вас в пединституте? Обогатили твои ум и душу?

– Пока очень мало. Читают основы марксизма-ленинизма. Такой предмет. Как-то приземлённо, не то, что ты мне говорил из философии. Степан Еремеевич, ты… вы давали нам шире мыслить.

– Маша, вуз только даёт систему: что, какие предметы надо познать, и то не всю. А дальше сама себя учи по книгам. Сидел с утра до ночи в библиотеке, даже в воскресенье. Мира не видел, людей только в коридорах. Правда, иногда выскакивал полюбоваться Москвой. Какой город! Полюбил его. В вузе важно, чтобы хотя бы один профессор зажёг сердце своим предметом. У нас был такой. Выгнали.

– Представляешь, нас учили: бога нет, выдумка, миф.

– Думаю: Бог безграничен. А безграничен – значит, Его нет? Его нет, но Он есть.

– Не понимаю.

– Я тоже не понимаю. Я это вычитал, запомнил, верчу в голове, но – не знаю, понимаю или не понимаю.

Они вышли за село. Родная картина: бескрайние пространства степей и бездонное небо во всю ширину земли. Редкие юные берёзки шепчут нам о Боге.

Подходят к берёзовому колку, где лежали когда-то в июне. Александр вздрогнул.

– Пойдём отсюда, пойдём. Пора домой.

Маша ничего не могла понять. Что он нервничает?

– Ты мной недоволен?

– Нет, нет, ты хорошая.

– Зайдём в дом? Мои уехали.

– Нет, нет. Потом, когда-нибудь. До свидания. Ты хорошая. До завтра. …Да, до завтра.

 Повернулся и пошёл не оборачиваясь. Маша побрела в свой дом, встревоженная состоянием Александра.

 

*

До первой встречи героев на Большереченск свалилось такое событие.