Дипломную работу Александра признали имеющей уровень диссертации, его оставили в аспирантуре. Выделили комнату в общежитии на Воробьёвых горах. Ему предстояло прожить в столице три года, после чего распределят в какой-нибудь город. Один из аспирантов сказал ему: женись на москвичке и останешься в Москве.

– Я не могу ради этого жениться. Будущую жену я должен если не любить горячо, то уважать глубоко.

– Перед тобой пробегают сотни пятикурсниц, жаждущих выскочить замуж, такой у них возраст. Среди них много достойных даже гения.

– Я не гений. И почему я должен жить в Москве?..

– Ты философ. Здесь, в Москве, решаются проблемы мира, только здесь ты сможешь осмыслить время и бытие планеты.

Александр задумался. Вспомнил, что его родители – москвичи, уехали из Москвы по какой-то причине. Так что, стать московским доцентом?

*

Александр прошёлся по Москве перед отъездом. На Октябрьской площади, посреди её стоял милиционер-регулировщик. Он виртуозно работал жезлом, направляя машины по улицам. Вспомнил, как в первый год он обратился к милиционеру, чтобы он помог найти ему Дом-музей А. С. Пушкина.

Тот милиционер, как и этот, был одет в белоснежную гимнастёрку с поясом, белую фуражку, тёмно-синее галифе.

Когда Александр подошёл к нему, тот красиво вскинул руку, взяв под козырёк. Подробно объяснил, как пройти к музею. Видел однажды, как «белый» милиционер проводил старушку через улицу. Вот она, московская милиция! По Маяковскому:

Розовые лица,

Револьвер жёлт.

Моя милиция

Меня бережёт.

*

Александр летит, как стрела, через поля, леса, посёлки и города по великой равнине.

Вспомнил слова из «Книги записной», то есть рукописной, записи, хорошо названа. Автор, кажется, простой ямщик, простой – непростой, создал сибирскую летопись. В XVII веке русские, казаки, «убояся поганых множества и побегоша через Камень к Русе». Вот и он сейчас подлетает к Камню: перед ним раскрывался древний Урал.

Александр сидит у окна скорого поезда и вбирает в себя могучие просторы страны. Пошли мысли…

Александр улыбнулся про себя, вспомнив замечательное стихотворение Маяковского «Мелкая философия на глубоких местах»: «Превращусь не в Толстого, так в толстого, ем, пишу, от жары балда. Кто над морем не философствовал! Вода».

Какое изящное стихотворение! Надо прочесть Маше.

Тем не менее дома он записал свои мысли, или подобные им, как вспомнил, чтобы прочесть Маше. Надо же будет говорить о чём-то с девушкой. Не о погоде же.

Маша сохранила ту запись, строки шли как белые стихи. Вот они:

Что в этом мире миг – и год, и жизнь?

Мгновенье? Нет – Ничто.

В небесном, Божьем мире нет мгновений.

Нет мига там, где нет и времени. Да, странно.

Ни времени там нет и нет пространства.

Нет ничего, но есть там всё, что называем мы,

Им сотворённые на миг, Сутью существованья.

Там нет сознанья, и сущности, его созданья, не может быть.

Ничто и всё.

*

 

Родители, как всегда, встретили его радостно, с любовью.

 А на следующий день Дмитрий Сергеевич предложил сыну пройтись по «народной тропе». Может быть, сегодня она станет тропой чудес.

– Ты знаешь, мой сын, Деделов предложил мне как-то на всякий случай кончить пединститут, чтобы иметь документ об образовании – диплом. У меня его нет, так скажем: забыл в Москве, уезжая.

Я поехал в Омск, устроился на заочное отделение и попросил сразу принять от меня экзамены за 1-2 курсы.

На кафедре иностранного языка я спросил, на каком языке им сдать, французском, английском, немецком? «Вы их все знаете?» – дама на кафедре. – «Да, ещё древнегреческий, латинский, церковно-славянский».

– Я знаю только немецкий, сдавайте на немецком.

Я быстро заговорил с нею на немецком, она с трудом понимала меня, а уж отвечала на таком немецком, что посрамит и нижегородский, по Грибоедову. А остальные экзамены сдавал легко и быстро. Почему? Мой сын, я в Москве был не учителем – профессором МГУ, доктором философских наук.

А преподаватели философии... Я из детского озорства процитировал на экзамене Гегеля на русском и немецком языках. Объяснил разницу. На лице экзаменатора что-то вроде страха: не понял ни слова, и – деревенский учитель цитирует Гегеля устно на двух языках.

Что это? Озорство? Тщеславие? Нет, такое не в моём духе, слишком мелко. Думаю так. Попал в родную стихию, расслабился, напряжение снизилось. И вдруг захотелось явить себя тем, кто я есть на самом деле.

Впрочем, говорят, в сельхозинституте есть доцент, хорошо знающий философию, читал лекции в Доме просвещения о Гегеле и Канте. В пединституте выпускник Томского университета, историк Самосудов, знает подлинную историю нашу, видимо, но он ректор и занятий практически не проводит.

Омск – культурный город, хорошие театры, есть талантливые поэты, например, Тимофей Белозёров, образованные люди. Но и, как везде, достаточно невежд, испечённых большевиками.

Пока ты никому не говори то, что я профессор. И скажу тебе больше. Мы не Ишимцевы, мы те, кому мой коллега Алексей Фёдорович подписал свою книгу.

– Те самые! Ростовцевы?! Князья!

– Да.

Александр остолбенел. Какое-то время молчал. Потом:

– Нет, не могу себе представить. Будто это не обо мне.

– Привыкнешь к этой мысли постепенно.

– Страшно.

– Чего?

– Ответственности за такой род. И за его цели жизни. Мне Олег рассказал о князьях Ростовцевых. Слушал – как что-то родное. Впрочем, может быть, придумываю. Так показалось тогда.

– Тем богаче будут твои смыслы жизни. Ростовцевы всегда несли ответственность за государство. А твоя мать – графиня Воронцова. Её отец, как и мой – известный генерал.

– Так они объявлены врагами трудящихся, убийцами.

– Они защищали Россию от террористов, боролись за отечество, царя и православие. Впрочем, с большевиками недолго – за то, что они продали германцам победу, добытую кровью русских, чтобы удержаться у власти. Среди руководителей Белой гвардии были такие, с которыми наши отцы не ладили – представляешь: генералы-либералы. Парадокс истории. Наши эмигрировали. Большевики их ненавидят больше за то, что они отличились в германской войне, победу в которой они украли.

– Олег говорил близко к этому… да…

– Сейчас глава большевиков, глуповатый хохол, не только громит храмы, убивая русский дух, но и проводит в деревне реформы, которые может проводить только злейший враг России: уничтожает личные хозяйства крестьян и якобы «бесперспективные» деревни. И тем самым хранителей русского православия. Сам бы он не додумался, подсказали… Выдержим, Саша, переварили татар-монгол, поляков-католиков, Наполеончика, Гитлера. И эти будет там же. Наше княжеское дело – служить Росси там и так, как можем.

Ты пока молчи. Никому не говори, кто мы, – Ростовцевы. Какое имя! Душа им горит, хотя ты прав, очень обязывает. Не открывай нас даже славной Маше. Думаю, придёт время, нам вернут наши фамилию и статус. Безбожная власть, какой бы внешне мощной она ни была, долго не продержится. Надеюсь, ещё при моей жизни. Нам с твоей мамой помог бывший студент, работник НКВД, поменять фамилию, убежать из Москвы перед самым моим предполагаемым расстрелом.

Признаюсь тебе, чем больше я взрослею, тем сильнее тоскую о своих родителях. Такой парадокс.

Ты знаешь, мой отец – боевой генерал. В германскую войну они вместе с отцом Лёли, графом Воронцовым, совершили прорыв немецкого фронта, пожалуй, более значительный, чем Брусиловский. О нём пишут в правдивых, не большевистских, учебниках, тем более монографиях. Газеты писали, что отец, нарушив правило, выскочил на коне впереди армии и, выхватив саблю из ножен, крикнул: «За отечество, царя и во имя Бога, вперёд!» Пули свистели рядом, но не тронули, солдаты быстро обогнали его, слева ударила кавалерия. Увидев бегство соседей, германцы побежали, как и справа, где воевала армия графа Воронцова.

Твоя бабушка, настоящая боярыня, сильная духом, практичная, на ней лежало всё хозяйство, имение, поскольку муж в армии. Зная, как нелегко мужу, она приезжала к нему на германский фронт, на передовую. Облегчала его душу. Бросала нас с сестрой Натой. Как ты знаешь, эмигрировала сразу после большевистского предательского переворота.

Сердце сжимается, как подумаю, что не провожу родителей в последний путь.

Я продолжаю работать над монографией «Философские фрагменты». Фрагменты потому, что осмысливаю лишь некоторые проблемы бытия. Целостную систему создать не могу. У меня оправдание идеализма вслед за моим учителем, князем Сергеем Трубецким. Сергеем Николаевичем. Впрочем, ты прочёл из моей библиотеки.

– Да, но очень давно. Теперь вспомнил: там тебе надпись, как я теперь понимаю.

– Да. А мои фрагменты когда-нибудь издашь в память обо мне.

Но почему я заговорил об этом. Да, ты должен был узнать о том, кто ты на самом деле. Сегодня перед тобой, как я понимаю, стоит проблема Маши. Она ждёт твоего решения. Да, было бы идеально тебе жениться на девушке из аристократической семьи. Но такую сегодня не разыщешь. Однако род нужно продолжить. Тоже долг. Род исторический. А главное, у вас с Машей возникли определённые отношения. Их нужно уважать. Маша из хорошей семьи потомственной петербургской интеллигенции. Вот и думай.

Квартиру в Москве нам пока не вернут. У нас их там две. Такая библиотека! Редкие книги. Ветер истории развеял их листы. Привезти её в общежитие? Снять квартиру? Дорого. Она будет ждать тебя, сколько угодно. Поговори с нею.

*

«Да, жалок, мелок мир людей», – так думал Александр – в том числе и тогда, когда в Москве вспоминал Машу.

«Люблю ли я её», – задавал он себе вопрос. И отвечал: «Нет, не люблю. Не люблю. Ценю – да, уважаю, но любить… Может быть, я вообще не способен любить женщину. Это чувство мне кажется странным, незначительным, не духовным. В нём много плоти. Любить просто человека, любить своих родителей – это духовное, это близко к любви к Богу. А женщину… Нет, не могу, не хочу.

В университете передо мной проходят девушки толпами, как тени на стене пещеры Платона. Кто они? Что за существа? Загадка. Которую у меня нет желания разгадывать.

Может быть, я урод? Вижу, как прохватывает жаркий озноб молодых людей при виде голых ножек, открытой груди. На меня… действуют. Но быстро начинают раздражать, понимаю: завлекают. Противно.

Ни одна из теней не зацеплялась за сердце. А Маша? Совершенно не волнует сердце. Но… но, но просто что-то родное в ней, она своя, родная, как мои родители, наша. Её душа, свернувшись в моей, как кошечка, устроилась уютно. Ну и хорошо. А зачем все эти женитьбы, постели, дети. Неприятно. Мешает её облику во мне. А ведь ей, пожалуй, нужно всё это. Природа давит на неё. Так Бог наказал Адама и Еву, а мучаются все их потомки.

Отец говорит, род продолжить. Господи, помоги выполнить этот долг перед предками и… даже историей. Умри я без продолжения – забудут. Другие исторические личности заполнят монографии и учебники.

Маша ждёт меня, наверное, волнуется, даже в страхе: знает, я уже три дня в Большереченске, а не иду к ней. Господи, вразуми грешного раба Твоего Александра, что мне делать!

В конце концов то, что я пойду к ней, не означает – женюсь.

Да, пожалуй, уже и есть желание пообщаться».