Была песня:

Дни нашей жизни и годы летят,

и нельзя повернуть их назад.

Так пели, когда ещё пели вместе родственники, знакомые. Пели дружно, душевно, сердечно. Странно, но было.

Куда улетели? Стремительно, с возрастом быстрее. В Ничто.

Выцветший альбом, старые фотографии. Люди улыбаются, чем-то занимаются. Заботы, радости, печали, надежды. А сегодня – отпечатки на бумаге. И всё реже потомки заглядывают в них, отправляя предков в полное забытье.

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра: где ты, человек?

Крамольная мысль: а нужны ли дела и заботы этих, глядящих с отпечатков людей? Их страсти, переживания кажутся мелкими перед тьмой вечности. Оптимизм вырождается в скептицизм.

Пожалуй – невольная мысль – имеет смысл заниматься только тем, чем занимаются монахи: молиться Богу и готовиться к спасению в Царствии Небесном. Только это непреходящее, вечное.

*

Годы высветили голову Александра Дмитриевича. Но посветлели ли его мысли? Увы, нет. Вот он бредёт по скверу, шуршащему листьями, и в голове его возникают строчки Микеланджело в переводе Ф. И.Т ютчева:

О, этот век, преступный и постыдный.

А. С. Пушкин называл свой век жестоким (что в мой жестокий век), ХХ век называют обычно кровавым. В чём же постыдность ХХI?

Он и кровав, и преступен, – шли мысли в седой голове. – но он ещё и лицемерен, лжив. Лгут все: высшие чиновники всех мастей, в регионах тоже, лгут журналисты всех СМИ, лгут лакействующие перед бандитами либералы, и мы лжём сами себе. Мол, по Сеньке и шапка. Заслужили. Век абсурда, предсказанного А. Камю. Ещё раньше Львом Шестовым. Создаётся опасная для страны конституция. Насаждается губительное для страны образование. Законы в пользу богатых мошенников. Никогда общество не было таким бесправным. К предложениям граждан не только не прислушиваются, а прямо в лицо, по ТВ высокий чиновник говорит: думайте, что хотите, а мы будем делать по-своему. Мели, Емеля, твоя неделя. Потом и Емеле стали затыкать рот. Век изощрённых затычек ртов.

И старая мысль: мы, философы, перекидываем мяч друг другу, не выпуская его за границы поля. Работаем по вековой инерции.

Печальный итог жизни нашего героя. Насколько его мысли соответствуют действительности, мне говорить не здесь. Я писарь, лишь констатирую мысли героев повести. Когда-то поведанные мне.

Могу лишь сказать профессору: а распространение православия в стране, а строительство множества храмов, возрождение монастырей, поддержка властями церкви?

Едва ли Александр Дмитриевич меня услышит. А если услышит, скажет: народ пошёл в православную веру – отрада нашего века. Но высокий чиновник публично крестится перед иконой в храме, а за его стенами ведёт антироссийскую лакейскую политику.

Куда ни кинь, везде клин?

Заслужили, Александр Дмитриевич. Бог попускает, значит, зачем-то так нужно?

*

И вот передо мной ещё один кандидат в творцы идей, планов, стремлений, князь Дмитрий Второй, сын Александра Дмитриевича.

Годы промчались, только что – соскочил с колен бабушки Лёли – статьи, диссертация, доцент. Исполнен долг, завещанный мне предками. Далее что? Монографии, докторская…

Век промелькнул кадрами кинохроники, а всё по-прежнему: доктор наук, профессор… А толку-то чуть. Один век повторяет другой, предыдущий тем же абсурдом.

*

 Мечты, мечты! Где ваша сладость?

*

И вдруг Дмитрий срывается с места – мчится за Камень, в Большереченск.

Зачем? Почему?

*

Твой взгляд да будет твёрд и ясен… А. А. Блок.

Познай, где свет, – поймёшь, где тьма.

Пускай же всё пройдёт неспешно,

Что в мире свято, что в нём грешно,

Сквозь жар души, сквозь хлад ума.

Так Зигфрид правит меч над горном…

– эпиграф к бегству.

Дмитрий побежал прояснить свой ум? Такая потребность всплыла из глубин души?

*

Возложил цветы, купил загодя в Омске, на могилу родителей матери. Стал перед ними на колени. Страстотерпцы.

Шёл – в сознании туман. Как винт в душу – тревога.

Тревога, тревога, тревога.

Почему? Где исток? Непонятно.

*

Гостиница: двухэтажная гладкостенная, в извести. Из окна второго этажа перед ним тихий спокойный городок. Туда-сюда ходят редкие прохожие. Для всех он чужой. А кто-то из них мог видеть и дедушку, бабушку, отца и маму. Молчат.

Обрывки души родных зацепились за ветки деревьев, прилепились к стенам, жгут его душу.

*

Тревога жжёт.

Вдруг там ещё, в благословенной Москве, на шумных площадях и улицах среди толпы бегущих во все стороны людей, – как палкой по голове, внезапно, она – тревога. Почему? Откуда? Живу, как жили мои любимые. И вдруг…

Мчаться. Мчаться. Встречный ветер сметёт. А нет? Пространств вокруг Большереченска – раз и откроют: вот он, источник.

 Быстрей за околицу. Пространства – нет границ для сознания.

И я, крошечная песчинка среди необъятного бытия. И Всё оно – в сознании песчинки.

Пытай его.

 

Молчит степь, молчит небо. Тревога язвит душу. Источник в глубинах. Дмитрий вернулся в гостиницу.

*

На следующий день идёт по городку. Наверняка изменился. Было село, стал городок. Родители – одноэтажное, без храма. А сейчас вокруг него дома двух, более этажей.

Ах, боже мой, ведь город изобретён и построен Каином. Деревня естественна.

Вдали, как небесный парус, плывёт среди облаков чисто белый храм.

Помолюсь вечером.

Одноэтажный магазин. Вдруг он был при дедушке. Заходит.

У прилавка лишь один покупатель. Одет хорошо, отглаженные новые брюки из блестящего материала, белоснежная рубашка, хорошо начищенные полуботинки. Просматривает какую-то книжку. За прилавком в стороне стоит женщина, поглядывает на него, терпеливо ждёт: купит или не купит, тот, в блестящих брюках.

Но что это! Дмитрий видит на приступочке у полок с книгами, отдельно стоит только изданная книга: Д. С. Ишимцев. Методическое пособие по преподаванию истории России.

– Но почему Ишимцев? – не удержался и воскликнул Дмитрий.

Мужчина поднял голову от книжки и сказал:

– Потому что её автор Ишимцев Дмитрий Сергеевич, был нашим учителем истории.

Дмитрий:

– Его реабилитировали.

Мужчина:

– А почему его надо реабилитировать. Он московский учитель, прислан к нам для усиления подготовки школьников.

Взгляд собеседника был спокойным, внимательным, он смотрел прямо в глаза тому, с кем говорил. Интонация чёткая и вместе с тем доброжелательная, с улыбкой.

– Прислан…

И замолчал. Говорить или нет? Надо восстановить память о дедушке. А то – с глаз долой, из сердца вон, как говорила бабушка Лёля. К тому же мужчина приятный, обаятельный, видно: умный, с ним хочется общаться.

– Не прислан – бежал. И не учителем он был в Москве. За ним у большевиков числились три преступления... Князь – первое, второе - профессор кафедры философии МГУ, «буржуазный» идеолог, с точки зрения большевиков. Хотя князь Дмитрий очень не любил буржуазный дух, но… большевики… Третье: сын царского генерала. Он князь Дмитрий Сергеевич Ростовцев. Перед угрозой расстрела ему помог бежать его бывший студент, чекист, уехать под именем Ишимцева. Такую справку он ему сотворил. Спаси и помилуй его, Господи!

Дмитрий перекрестился.

– Два совершенно разных человека – Ишимцев и Ростовцев.  Мягко, с улыбкой. – На каком основании, молодой человек, вы утверждаете, что Ишимцев – на самом деле профессор, князь Ростовцев?

Дмитрий опять заколебался. Не хотелось выдавать себя. Пробыть здесь в одиночестве, подумать, поискать родник тревоги. Но – взялся за гуж, не говори, что не дюж. Бабушка Лёля снабдила сына и внука поговорками на все случаи жизни.

– Я… его внук, назван в честь дедушки Дмитрием.

– Дмитрий Александрович? – даже как-то радостно воскликнул мужчина. В душу мне плеснули радость. – Теперь вижу, паспорта не надо, вылитый Ишим… простите, да Ростовцев, в дедушку и отца.  Моя молодость. Я учился в то время, что и ваши отец и мать. Но младше по классам. Ваш отец был любимцем школы, все младшие классы его знали. Теперь понимаю… Необычны были и отец, и сын, благородные, прямо аристократы. Понятно – князья… Так и вы князь?

– Сейчас титулов таких нет, все… не знаю, кто по нынешним временам, либеральным.

– Если позволите, представлюсь. Учитель математики родной школы. Где родился, там и пригодился, сказала бы Ольга Николаевна, она так и сыпала народными поговорками. А княгиня.

– По рождению графиня Воронцова. И её отец был генералом царской армии: тоже преступление.

– Учили. Они совершили мощный прорыв германского фронта. Но потом якобы предали… тем, что эмигрировали. Но здесь-то тогда им не жить. Меня зовут Николай Иванович. Вы обязательно должны прийти ко мне в гости. Я приглашу учителя истории, ему это всё так важно…

– Погодите, – вдруг в разговор вмешалась женщина. – Нам когда-то прислали несколько книжек, автор Ростовцев Дэ Эс.

– «Философские фрагменты»! – воскликнул Дмитрий.

– Никто не покупал: философия, я убрала подальше в шкаф.

Женщина покопалась в недрах шкафов, достала чуть не от пола «Фрагменты».

– Я беру, и другие возьмут, узнают, чьи мысли.

Николай Иванович расплатился с женщиной.

– А вы, Дмитрий Александрович, пожалуйста, автограф.

– А я при чём?

– За родного дедушку. Пишите пару слов. Мол, свидетельствую, что… и т. п.

Дмитрий с неудовольствием пишет… впрочем, опять-таки память о дедушке.

– А вы, – Николай Иванович женщине, – поставьте книги Дмитрия Сергеевича на виду. Я расскажу учителям, раскупят. Наш автор, наш учитель, князь, профессор, сын прославленного генерала. Боже мой… – Дмитрию, – пойдёмте, покажу, куда идти ко мне. И продавщице: – Спасибо!

Дмитрий тоже душевно поблагодарил женщину за книгу дедушки Дмитрия.

*

– Знакомьтесь, наш историк Виктор Петрович. – Николай Иванович представляет Дмитрию Александровичу своего коллегу. – И прошу за стол. Закусить, чем Бог послал. Простите, жена не знала, что вы появитесь у нас, уехала навестить сына и внуков.

– Я сыт…

– Нет, нет. Вы в Сибири. Обидите. У нас по-прежнему живёт правило: гость – святой человек. Что есть в печи, на стол мечи. Раньше в Сибири с её расстояниями, одно село от другого на десятки, а то и сотни километров, нельзя было иначе, пропадёшь. Так и вошло в плоть и кровь сибиряков гостеприимство.

Виктор Петрович:

– Прежде сделайте мне надпись на книге такую же, как Николаю Ивановичу.

Дмитрий, несколько смущаясь, подписал «За…».

Николай Иванович поднял к глазам бутылку напитка.

– Заморское, в честь встречи, раньше не знали: виски. А по вкусу – чистый самогон. В деревне мастера гонят ничуть не хуже, берём у них.

Разлил.

Дмитрий:

– Алкоголя не принимаю. В нашей семье не принято.

Николай Иванович задумался.

– …Да, вспоминаю, Ишим… простите, Ростовцевы не принимали эту отраву. А нас, грешных, простите… За встречу!

 Выпили, поморщились, закусили.

– Дмитрий Сергеевич, простите, Александрович, на что глаз бросите, берите. Рекомендую экзотическое: засоленное особым образом свиное сало. Ольга Николаевна и Александр его не чурались.

Виктор Петрович:

– А что, если нам последовать примеру Ростовцевых, отказаться от этого, он поднял бутылку. – Только голову дурманит. А нам нужна ясность мысли.

Николай Иванович:

– Подумаем на досуге…

Виктор Петрович:

– Я внимательно прочёл книгу Дмитрия Сергеевича по методике преподавания истории. – Виктор Петрович говорил, глядя то в одну, то в другую сторону, несколько беспокойно, даже вскакивал со стула, садился. Но получалось у него это естественно, от характера, от быстрых чувств. – И не раз прочёл. Это практически не методика, а комментарий к учебнику. Даже… своеобразный учебник. В нём совершенно не так, как в наших пособиях, представлены исторические явления. Например, Иван Грозный… совсем наоборот, не грозный, а добродетельный, собравший Московское государство чуть не в сегодняшних размерах, Сибирь при нём стали осваивать. Строитель храмов, создатель монастырей, очень религиозный, талантливый писатель, композитор, руководитель государства… Почему ж его так оболгали…

Двойственность правления Петра Великого и т. д. Я после перечёл старых историков… да… не замечал у них. Читаю сегодняшних, постбольшевистских. Замечательная книга профессора Ю. Д. Акашева. о происхождении русских. Очень древняя нация. Не встречали его в Москве?

Дмитрий думал:

Беспокойный, речь прерывистая. Утверждая, он как бы вопрошал: так ли это. Взгляд его тоже прыгал по сторонам. Но говорит искренне, то, что думает на самом деле. И доброжелателен к собеседнику.

Приятные люди. Дмитрий ответил:

– Нет, такой историк в нашем университете не работает. Слышать слышал. Читал рецензию на его книгу в журнале «Наш современник». Действительно, открытия его очень важны, особенно сегодня, когда пытаются принизить всё русское… кой-кто. И доказательно, убеждает, как пишет рецензент, читателя.

– Кстати, в пособии Дмитрия Сергеевича говорится о православии, как религии, соответствующей духу русских. Слово Бог там написано с большой буквы, что тогда было не принято. Как пропустили…

Николай Иванович:

– Издавал Деделов, здесь, в Большереченске. Он всё и пропустил. Есть мнение, что он, искренний коммунист, был искренне верующим. Коммунизм понимал, как реализацию христианства.

Перекинулись на состояние России сегодня. Нынешней буржуазии никто из собеседников не принимал. Не русское это. До революции купцы и промышленники в основном были совсем другие, прежде думали об интересах государства, деньги вкладывали в строительство, как теперь говорят, социальное, а сами жили скромно.

Виктор Петрович:

– Я понял, что Дмитрий Сергеевич был сторонником монархии.

Николай Иванович:

– Александр тоже.

Дмитрий Александрович:

– Монархия сегодня, как меня учил отец, невозможна, хотя и оптимальна как принцип. Общество должно быть религиозным, царь восприниматься помазанником Божиим, иначе он просто чиновник, как президент.

– А социализм возможен?

– Видов социализма много. Какой у нас возможен, вот вопрос.

Дмитрий Александрович:

– Отец вслед за дедушкой говорил мне: создать политическую модель государства и подгонять под неё общество – это чистый большевизм. Ведёт к краху. Безбожное общество долго не продержится, погибнет.

А что возникнет, никто не предугадает. Будущее всегда неожиданно… Кто ждал «ельцинского» переворота? Даже его западные творцы удивились тому, что получилось. Получилось то, к чему готово общество. Всегда несовершенное.

Виктор Петрович:

– Что же? Думать не надо? А зачем наука о будущем?

– Может быть, надо. Для развития сознания общества. Для ориентации: в каком мире, обществе живём, как в них выжить. Видимо, и только. А модели мира науки – игра разума. – Дмитрий. – Так меня учили родители. И я, подумав, понял: да, видимо, так.

*

О русские интеллигенты! Как они любят играть мыслями, тешить душу такой игрой. А за окнами кухни, где они горячат мыслями, жизнь течёт, куда – неизвестно.

Дмитрий Александрович поблагодарил собеседников за интересное общение, порадовавшее его. Мыслящие, хорошо образованные, духовные. И моих помнят. Спасибо, спасибо. Но ему пора в храм.

Прощаясь ещё раз сказал что-то такое:

– Вы живёте далеко от центра событий. И так мыслите о них… Открыты душой… Истинные интеллигенты.

– Что вы! Что вы! Спасибо. Мы – провинция. Спасибо.

– Россия всегда жила провинцией. Дух её… отсюда… А вы можете быть опорой души молодых людей. Не хочется обрывать знакомства. Давайте переписываться.

Обменялись электронными почтами.

*

На следующий день Дмитрий углубляется в степи, как в саму бесконечность. Потом бредёт по берегу Иртыша. Созерцает безбрежное и бездонное небо. Душа наполняется величием бытия, Божьего Царства. В бытийных потоках обнажается ничтожность современных буржуазных дел и буржуазного духа.

А я? Мыслю? Меня уже считают философом. А эта безбрежность спрашивает меня: могу ли я помочь людям обрести полноту жизни, гармонию, смысл существования? Люди осознанно или неосознанно нуждаются в осмыслении разумом полноты жизни. А ты знаешь, как её обрести?

*

Скепсис – неизбежный итог долгого опыта жизни.

Но откуда его начатки у начинающего мыслить Дмитрия? Неужели сегодня молодые люди, опущенные, как в ледяную воду, в буржуазную пропасть, вдруг схватили душой весь опыт неразумной жизни человечества?

*

Дмитрий уже приобрёл репутацию талантливого мыслителя,  уже был автором учебника по ряду проблем философии, в нём попытка, ещё слабая, решать их на Евангелии. Но лиха беда начало. Глядишь получится. Жизнь длинна.

Дмитрий мыслит не на пустом месте: продолжает поиски дедушки, отца.

*

Дмитрий присел на сосновое бревно – место созерцаний трёх поколений Ростовцевых.

Что шепчут просторы мира? Может ли сознание человека познать скрытые процессы развития мира? И вдруг его поразила, как огненная стрела, мысль, как она поразила раньше его отца: а не стремление ли быть, как Боги, заставляет его исследовать рассудком смыслы жизни?

А надо ли таким образом мучиться над проблемами бытия?

Бог даст то, что по силам людям в их времени и бытии. Мои идеи – мои ли? – не есть ли игра пустой мысли?

Да, думает он у берега Иртыша и слыша его всплески, как язык вечности, нужна только философия, помогающая людям понять заповеди Иисуса Христа в их целостности и взаимосвязи. Но можно ли это внести в душу человека со стороны?

А как же с его раздумьями – социализм, капитализм, монархия? Ведь и это преходяще, один небесный миг – и всё исчезнет, человек окажется без социальных одежд, с обнажённой душой перед небесными силами. Каким лучше предстать перед ними?

(Вспомнил, это я вспомнил: один дилетант в поэзии писал когда-то:

Без груза рубах, нагой

Иду я к Богу).

Как готовиться к спасению – главному мигу судьбы? Стать таким, каким замыслил нас Творец? По образу и подобию? Могу ли я достичь такого подобия? Ясно одно: нет, не могу. Лишь чуть-чуть с огромным трудом, преодолевая давление нашего смертного телесе, плоти. И ты, ползущий, как ветхозаветный змий, возомнил, что можешь помочь людям в главном – в подготовке к спасению?

*

Прямо перед глазами Дмитрия лежал огромный Божий мир с его водами, полями, лесами и небесами.

Мир тайны.

Как мало мы знаем о нём: то, что он велик и прекрасен, и только. А каков смысл его творения? Тайна. А каков смысл появления человека? Чтобы готовиться к спасению, в таком несовершенном общественном мире? Тайна. Ничего не знаем. Главного о мире и человеке не знаем. Наука не знает о главном. Служит потребностям физиологии людей.

Господи, вразуми нас, грешных!

*

Мудрый Иртыш в ответ звучно плеснул о берег у ног Дмитрия.

*

По пути на автовокзал Дмитрий зашёл на «тропу чудес», тогда ещё сохранившуюся среди новостроек. Он много слышал о ней от дедушки и отца. На тропу он принёс в себе вопросы, которые породили в нём степи, Иртыш, заиртышские дали – пространства Божьего бытия. И сама его безбрежность ещё жила в его сознании. Ступает, шаг, второй…

Дмитрий, тропа опасна, не для слабых! Но – третий шаг…

Резкая мысль ударила в сознание Дмитрия:

– Я не внук своего дедушки! Я не сын своего отца! Бездарность! Бездарность! Бездарность! Вырождение рода!

Всё! Бросаю философию. Я по инерции, как заводная игрушка, вслед за отцом ринулся в философию. Куда конь копытом, туда и рак клешнёй, – аукнулась бабушка Лёля.

В дворники! Землю чистить! Хоть какая-то польза от меня. На стройку! Кирпичи шлёпать друг на друга, как день ложится на день. Вкривь и вкось! Туда – сюда. Направо пойдёшь – коня потеряешь, налево – себя… Милые детские сказки… Оказывается, не сказки…

Наш великий государь Николай Александрович своими руками – кирпич за кирпичом – возвёл церковь под Петербургом. Его государство рухнуло, а храм остался, и люди молятся в нём, как молился когда-то он сам.

*

Диссертацию защитил! Кандидат в философию.

Вот он я, за трибуной. Передо мной – профессоры философии. За столом рядом – важные люди. Авторы книг по философии, которые никого ни в чём не убедили. Сидят все ждут, вот сейчас сын имярек выронит, как ворона сыр, необыкновенную идею. Кар-р! Выронил.

Да ещё как! Разгорячился, разошёлся, как холодный самовар. Ба-бах кулаком по трибуне. Стакан с водой полетел вверх, прямо к носу. Поймал.

 Профессоры возбудились. Ах, новая, ах, интересная… Присудить учёную степень! Единогласно. А почему? А потому, что ничтожно. Толку чуть.

И ни один не посомневался. А кому это новое, интересное нужно? Людям, что за окном? Им выжить нужно, а не в философские книги нос совать.

Дмитрий поймал себя на том, что он уже несколько минут стоит на месте.

Действительно, волшебная тропа.

*

Кажется, какая связь: оценка Дмитрием своей жизни – встреча с большереченскими учителями. Взгляни пристально – увидишь. Естественная, из души идущая деятельность обоих учителей, гармоничность их характеров осветили жизнь Дмитрия. Увидел острее то, о чём думал раньше: фальшь, дисгармония.

Не моё абстракции! Не моё! Мир – во зле. Крушим, уничтожаем всё – людей, стариков детей. Убиваем друг друга, народ – народы. Как остановить?

 

Боже, а не во мне ли причина? Дедушка о себе говорил: я виновен.

Я виновен. Но в чём вина?

Опять: прежде впасть в грех размышления? Кто ответит?

*

…Дмитрий доходит до конца тропы, видит: поодаль среди чисто голубого неба и белых облаков плывёт знак вечности, Божий дом – высокая, стройная белоснежная церковь.

***

Конец повествования.