Часам  к трём ночи сон все-таки начал одолевать Алексея, и он, по примеру Гены, повернулся на правый бок, лицом к стенке, поддался ему и вскоре уснул обычным  своим крепким и здоровым сном. Ничего Алексею не снилось и не грезилось, как в общем-то не грезилось и никогда прежде, словно в голове у него всегда всё было чётко разделено и разграничено: сон есть сон, необходимый человеку отдых и отдохновение от дневных забот и переживаний, а явь есть явь, беспокойная, наполненная радостями и тревогами жизнь.

   В самый последний, правда, момент перед тем, как  провалиться в кромешную темноту охранительного этого сна, Алексей как бы сделал в голове «отметку»,  «зарубку» – проснуться ровно через три часа на подъезде к остановке, где он должен, во что бы то ни стало, сойти и вернуться назад к Лерке и Митьке. Бабушка Устинья поймет его и простит, тем более, что вечером, помирившись, они всей семьей обязательно помянут её, а то, может, и сходят в недавно построенную в их районе церковь Архангела Михаила и поставят за упокой души бабушки свечу.

  Подобные «зарубки» Алексей приучился делать давно, ещё со студенческих времен, когда он устроился работать ночным медбратом в госпитале инвалидов Великой Отечественной войны. Срабатывали «зарубки» чётко и безотказно, и Алексей, удивляя дежуривших в одну с ним смену медсестер и врачей, никогда не пользовался будильником, который уже одним только своим присутствием раздражал его.

  Алексей ничуть не сомневался, что и сегодня «зарубка» обязательно сработает (никаких предпосылок к тому, чтоб ей не сработать, у него вроде бы не было), и он проснётся точно в намеченное время.

  Но, кажется, впервые в жизни с Алексем этого не случилось. То ли выпитая водка, к которой он был  непривычен, то ли мерное убаюкивающее колыхание поезда, весёлый перестук колёс усыпили его так сладко и беспробудно, что никакие «зарубки» и «отметины» не помогли.

  Алексей проснулся лишь в восьмом часу и  сразу понял, что остановку, на которой должен был сойти, он самым бессовестным образом проспал. На столике стояла отпитая всего граммов на сто бутылка водки (все-таки Гена не удержался и опохмелился перед свадебными своими застольями), да забытая им, должно быть, впопыхах пачка сигарет. По надписям  на украинском языке на крошечных полустанках и разъездах, где поезд не останавливался, Алексей понял, что состав давно уже мчится по Украине. Утро было по-августовски свежим и даже немного прохладным. Вдоль железной дороги клубился густой туман, в котором терялись и крытые шифером дома подступающих к самому полотну деревень, и просёлочные дороги, и рясно усыпанные наливными яблоками, грушами и сливами сады. Во всём чувствовалось приближение осени, щедрой, богатой на урожай, но всё равно осени, за которой непременно последует холодная долгая зима.

  Ни этот августовский тумане, похожий на спустившиеся с неба облака,  ни изнемогающие под тяжестью яблок, груш и слив сады,  ни давно проснувшиеся к дневной жизни дома не были виноваты перед Алексеем, но он все равно вдруг почувствовал на них   обиду, как будто это именно по их вине  и тайному заговору проспал   остановку.

  Захватив полотенце, зубную щетку и бритвенный прибор, Алексей ушел в туалетную комнату, долго по всем правилам и рекомендациям дантистов чистил зубы, ещё дольше брился и  с особой тщательностью мыл руки, словно перед сложной ответственной операцией. Ему казалось, что, проделывая  все эти процедуры по ежедневно укоренившейся привычке, предаваясь столь будничному рутинному занятию (почти обряду), он хочет оправдаться и перед Леркой с Митькой, и перед самим собой, мол, ничего страшного не произошло, не случилось: проспал он и не сошел на заранее намеченной ночной остановке, так сойдет на следующей, утренней, которая вот-вот будет. 

  Возвращаясь из туалета, Алексей заглянул в купе к проводникам, чтоб расспросить там об этой (следующей) остановке и о том, в котором часу проследует через неё обратный поезд на Москву. Алексей надеялся увидеть знакомую свою проводницу, с которой он беседовал ночью, но, судя по всему, она сменилась и ушла отдыхать, а   за крошечным столиком  теперь сидела пожилая женщина в обыкновенном домашнем платочке на голове вместо фирменной железнодорожной пилотки.

  Но отступать Алексею было поздно, и он, поздоровавшись с проводницей, задал ей свои немного, наверное, странные и невразумительные вопросы.

         - О, милый, - действительно немного с удивлением откликнулась на них проводница, - все ночные поезда давно прошли, а дневной будет только в четырнадцать тридцать.

  Алексей поблагодарил её за столь неутешительные сведения, разрушающие все его обманчивые замыслы, и хотел было уйти, но проводница вдруг с заинтересованным женским вниманием и участием спросила его, как будто могла как-нибудь помочь Алексею:  перенести остановку или поменять расписание поездов:

           - А зачем тебе?

   Алексей поначалу растерялся от её совсем, казалось, праздного вопроса и едва не выложим сострадательной доброй женщине всю правду о Лерке, о Митьке и о себе самом, так жестоко сбежавшим от них, но потом опомнился и сказал первое, что пришло ему на ум:

          - Я буду возвращаться назад через эту станцию.

          - Ну, чего надумал, - словно малого неразумного ребёнка пожурила она его.- Тут до Киева всего полтора часа езды. А на этой станции ты никакого билета не возьмёшь, только время потеряешь, - и дальше, совсем уж по-матерински, принялась выговаривать Алексею: - И что за народ такой пошёл – едут, куда попало и как попало!

   Алексей невольно улыбнулся её чистосердечным возмущениям и обидам и неожиданно повеселел: все его ночные терзания и страхи показались ему мелкими и не заслуживающими внимания в присутствии этой на вид полудеревенской женщины, обременённой, наверное, ежедневными житейскими заботами, лежащими на её плечах: домашним хозяйством, детьми, а может, уже и внуками, с которыми ей так часто (через двое суток на третьи) приходится разлучаться. Действительно, чего уж Алексей так терзается и мучается случайной размолвкой с Леркой, чего подозревает её, Бог знает, в чем, и уж совсем непонятно, зачем, по какой причине и по какому поводу он полночи думал о давным-давно забытой Тоне Черных.

          - Поеду через Киев, - успокаивая проводницу, твёрдо пообещал ей Алексей и по-утреннему бодрым шагом направился в купе.

  Всё складывалось у него так, как, наверное, и должно было сложиться. Мысль о возвращении в Москву с полдороги просто-напросто надо выбросить из головы. Даже если он немедленно по приезде в Киев пересядет на обратный поезд, то в Москве будет лишь поздно ночью и неурочным своим возвращением лишь навредит Лерке. Какой-никакой выход из создавшегося положения она уже нашла и ничего переиначивать не станет. Алексею же надо думать сейчас совсем об ином. Беда у него сейчас только одна – смерть бабушки Устиньи, а все остальное - мелкие и вполне поправимые недоразумения, которые через день-другой бесповоротно  забудутся.

  В купе Алексей  с опаской посмотрел на оставленную Геной бутылку водки и вдруг решил, что в этот утренний, рассветный час ему надо (положено, наверное, так по обряду и обычаю) помянуть бабушку Устинью и, отрешившись от всех случайных мыслей, думать только о ней. Алексей налил  четверть стакана водки, потом не очень умело и твердо (не часто ему доводилось это по гордыне своей совершать) осенил себя крестным знамением и полушёпотом, в одних только мыслях, произнес:

         - Прости меня, бабушка, за все.

  «Это ты меня прости»,- явственно послышался ему в ответ звонкий, по-украински певучий голос бабушки Устиньи.

  Алексей вздрогнул и даже оглянулся по сторонам, как будто бабушка и вправду могла быть здесь, рядом с ним, в тесном полутёмном закоулочке купе, слушать и понимать его, как всегда слушала и понимала (может, один-единственный человек на всём белом свете) в детские, почти забытые уже годы.

   Как бы это хорошо, как бы это здорово было, чтоб бабушка сейчас действительно оказалась рядом с ним. Она бы  выпила сейчас вместе с Алексеем «за здравие» капельку водки, потом погладила бы его тёплой ласковой ладонью и сразу сняла бы все терзания Алексея, все обиды его и боли.

  Но, увы, бабушки не было. Купе медленно наполнялось дневным светом, который навсегда разделял их с бабушкой: она - уже за пределами этого света - безмолвно покоится на застланном холщёвой скатеркой столе, а он – пока ещё на этом, стоит  и не знает, что можно (и необходимо) сказать ей в прощальную сокровенную минуту. Алексей едва не поставил стакан назад на столик в надежде, что через секунду-другую, всего через один перестук колёс необходимые слова найдутся, но неожиданно мимо окна пронесся с гудением и надсадным воем встречный товарный поезд. Купе опять погрузилось в полумрак и темноту, и Алексей, словно воспользовавшись ими,  молча выпил поминальную свою водку.

   Когда же встречный поезд исчез, и в окно, мгновенно вытеснив темноту, ярко и слепящее брызнуло молодое утреннее солнце, то никакие слова больше Алексею и не понадобились. Всё, что он мог сказать бабушке, Алексей уже сказал, и всё, что могла и пожелала ответить ему бабушка - она тоже ответила. Если же чего-то они не договорили, то договорят при скорой встрече-прощании.

   Алексей сел возле окошка и начал смотреть на просыпающиеся деревеньки, на уходящие за горизонт недавно только скошенные отливающие на солнце золотисто-спелой стернёй поля, на густо уставленные стогами сена луга, на пустынные ещё в столь ранний час дороги, которые стремительно бежали от железнодорожной линии к этим деревенькам, словно выманивая из них в далёкое путешествие оседлых трудных на подъем жителей.

  Всё за окном было вроде бы точно таким же, как и вчера в ночи, когда поезд наконец вырвался из тесноты и каменных ущелий Москвы на широкий вольный простор, но вместе с тем и совершенно иным. Вчера и деревни, и поля, и дороги, утомленные за день, с каждым перестуком колёс всё глубже и глубже погружались в сон и темноту, словно навсегда прощаясь с жизнью, а сегодня пробуждались к этой жизни, отвергая любую темноту и любое умирание.

  Алексей тоже поддался утреннему солнечному пробуждению, и всё вчерашнее опять показалось ему не столь уж страшным и опасным, как виделось вчера. Он мельком взглянул на часы и  совершенно спокойно, без излишней тревоги и беспокойства попытался представить, что сейчас делает дома Лерка. Скорее всего, она уже поднялась и, дожидаясь, пока проснётся Митька (он всегда просыпается сам, как взрослый самостоятельный человек, который хорошо знает, когда и чем ему нужно заниматься), готовит завтрак и заодно обдумывает, в отличие от вчерашнего, вполне хладнокровно (уж чего-чего, а хладнокровия Лерке не занимать), как ей быть с поездкой в Санкт-Петербург, куда пристроить Митьку.

   Алексей ничем, конечно, в эти минуты помочь Лерке не мог, но и остаться сосем безучастным к её поискам - тоже не мог. Он стал прикидывать и один вариант, и другой, и третий…. И вдруг его осенило (как он не додумался до этого вчера?!). Ну чего они с Леркой рассорились и создали проблему на пустом месте?! Ведь у них был столь простой и естественный выход. Алексею надо было немедленно позвонить в Курск, матери, объяснить ей, что к чему, и всё быстро наладилось бы. Мать без долгих разговоров согласилась бы выручить их, уже сегодня утром приехала бы в Москву и посидела бы с Митькой, которого, кстати, давно не видела, столько, сколько нужно было бы. А заодно, может быть, наконец привезла бы обоих своих Вячеславов. Надо же когда-то и Алексею, и Лерке, и Митьке знакомиться с ними.

  Когда Алексей и Лерка вернутся из своих поездок,  они бы всем семейством сели за стол, вначале помянули бы бабушку Устинью, а потом, постепенно уходя от всех скорбей и печалей, заговорили бы о вещах весёлых и радостных, как и принято говорить в семейном кругу после долгой разлуки. Вспомнили бы, наверное, (и тоже помянули давно покойных бабушку Зину и деда Кольку Залётного), вспомнили бы и Алексеевого отца, о котором мать, выпив рюмку (застолья она любит и знает в них толк) все-таки непременно спросила бы, как он там и что, ничуть не стесняясь нового своего мужа. Пусть слушает и внемлет её рассказу и не очень заносится, что нынче он её муж и отец малолетнего сына. Были у неё и другие мужчины-мужья и самый незабываемый из них отец Алексея, Володя, (Владимир!) потому, что первый, первая в её жизни взаимно-обоюдная любовь. А что они расстались, разошлись, так это опять-таки, только их личное дело, и никого иного это дело не касается. Если новый материн муж человек нормальный, то ревновать он её к отцу Алексея не станет, а отнесется к прошлой жизни-любви матери  с полным пониманием. Да мать особенно и не заревнуешь. Женщина она властная, безоглядная, и никакой глупой ревности и притязаний на свою свободу не потерпит. Начав рассказ, мать уже не остановится и станет в назидание новому мужу и малому сыну вспоминать свое детство и юность  в Кирпичном Заводе, бабушку Зину и деда Кольку. Отдельно, в курском уединении она, может быть, ничего, никаких подробностей о них и не рассказывала, а теперь вот при свидетелях, и особенно при Алексее, который, пусть всего лишь и один раз, но все-таки и бабушку Зину, и деда Кольку видел, расскажет, мол, слушайте, и познавайте.

  А рассказать и вспомнить ей есть что.