[24] На Софийской площади Алексей задерживаться не стал...

На Софийской  площади Алексей задерживаться не стал. Время его поджимало: до отхода маршрутки оставалось всего полтора часа. Чтоб не мешать паломникам и  многочисленным праздно гуляющим на площади людям (одни – мимо белокаменного памятника святой Ольге вверх, к Андреевской церкви, другие, наоборот, вниз – к Софийскому собору). Алексей укрылся на нешироком затенённом каштанами тротуарчике и всего через десять-пятнадцать минут был уже у подножья Андреевской церкви. Он поднялся по её  высоким ступенькам, но сразу в церковь не зашёл, а опершись  на перила, долго наблюдал за шумным Андреевским спуском, где бойко шла торговля всевозможными киевско-украинскими сувенирами и просто расхожими товарами, на которые всегда падкие туристы. У Алексея промелькнула было мысль, что, может, и ему надо вначале не спеша побродить по спуску, выбрать, несмотря на все свои прежние сомнения, подарки для отца, мачехи и Марьяны, а в церковь заглянуть после, уже перед самым походом на Владимирскую горку, чтоб перед разговором с Леркой ничто суетное и мелкое больше не отвлекало его и не удерживало.

    Алексей, наверное бы, так  и поступил, но дверь церкви была широко распахнута, и он увидел сквозь неё, как отсвечивается вверху, над амвоном, подвешенная на цепях многоярусная люстра, а внизу, возле икон, пламенеют и трепещут от малейшего дуновения ветра и  от человеческого дыхания заздравные и поминальные свечи. От Царских Врат и амвона до Алексея долетело вначале  одиночное речетативное песнопение-молитва священника, потом громовые, трубные возгласы дьякона, а, минуту спустя, с клироса и многоголосие церковного хора. Судя по всему, в церкви начиналась вечерняя служба, и Алексей, таинственно влекомый ею, в последний раз оглянулся на торговые шумно-крыкливые ряды Андреевского спуска - и шагнул в открытую и так настоятельно зовущую его церковную дверь.

  Точно так же, как и во Владимирском соборе, он купил восковую свечу, осторожно, чтоб не потревожить молящихся, пробрался к кануну и установил её за упокой души бабушки Устиньи.

  По неведению своему и по незнанию, Алексей мало чего понимал в церковной повечерней службе, но, стоя возле кануна, под иконой Андрея Первозванного, он все равно чувствовал, как она тревожит и волнует его,  и не столько смыслом недоступных ему слов, сколько напряженным и возвышенным своим таинством, которое, как бы само по себе (хочет того человек ил не хочет), очищает и просветляет его душу и сердце…