Всё же не совсем справедливо будет совершенно обойти эти шестнадцать лет, минуя их повороты, запахи и впечатления. Несправедливо по отношению к Салабину, а может быть – и к вам, читатель.

Поначалу Геннадий даже рассчитывал совмещать свою новую работу с аспирантурой. Однако в своей новой работе он стал обнаруживать то, без чего не продержался бы столь долго: он нашёл в ней романтику. В ней нашёл он новый вызов, и новый интерес: для новичка эта профессия была достаточно экзотична. Он почувствовал себя «человеком редкой профессии» – а в те времена многие газеты поддерживали такую рубрику. Вдобавок, он стал проникаться духом морского товарищества.

В его обязанности входило вести всю документацию и переписку международных линий пароходства. Сергей Иванович сам был вчерашним капитаном на линии Ленинград-Роттердам-Гулль, недавно получил высокий орден и был утверждён начальником нового управления: пароходство учреждало целый ряд регулярных судоходных линий на иностранные порты. Начальник горел энтузиазмом, увлечённо отдавался новым обязанностям и сумел заразить энтузиазмом своего подчинённого.

Разумеется, не разинув рот смотрел на всё Салабин, но разинутый рот идеально отражал бы его состояние.

В старинном здании были широкие коридоры – хоть вальс танцуй; по коридорам ходили морские волки со множеством золотых нашивок, их лица были сосредоточены, а мысли серьёзны; из офисных дверей выпархивали стильные девицы и, легкомысленно смеясь, шли покурить в дальнем конце коридора либо на чёрной лестнице. Курили они что-нибудь столь же экзотическое, сколь были сами, и «Марльборо» было самым заурядным вариантом. В коридоре первого этажа, где размещались вычислительный центр, служба капитана порта и главная диспетчерская пароходства, висела яркая, площадью с целую комнату, географическая карта со стрелками океанических течений. Салабина она поразила. Раньше он что-то слышал об этих течениях; теперь воочию увидел их постоянство, во всей полноте и красе. Это было уму непостижимо – стройная, упорядоченная картина движения океанских вод, подчинённая невероятной дисциплине. Кровообращение планеты. Это восхищало – одновременно подавляя и возвышая наблюдателя. Салабин замер, затаив дыхание...

Мы с ним познакомились вскоре после его появления, поскольку работали в смежных отделах, и я сразу обратил внимание на его отличное знание географии. Конечно, филологу не составляло труда запоминать и различать названия разных местностей, однако местоположение стран, островов и проливов он тоже знал не хуже выпускника Макаровки, включая меня самого.

- Ты так быстро всё выучил? – удивился я. – Мы-то как долго зубрили «географию морских путей», сдавали со второго, с третьего раза!

- Я с этим пришёл, – безпечно ответил Гена. – Вот морские течения – это да! Это что-то!

- Погоди, а зачем тебе нужна была география?

Мне показалось, что мой вопрос его удивил.

- Как сказать... В романе «Севастополь», у Александра Малышкина, морской офицер говорит своим товарищам: «Путешествуйте по карте, господа! Очень успокаивает!»

И Геннадий разсмеялся в каком-то смущении, точно проговорился против собственного желания. Да так оно и было – проговорился: я увидел, что имею дело с мечтателем. Да ещё, вдобавок, он считал нужным помнить и даже назвать автора прочитанной книги. Педант!

Мы подружились: вместе ходили в столовую, рядом садились на диспетчерской летучке... Хотя летучки – это было уже потом: сначала он ведь с иностранными бумагами возился. Дружба дружбой, а некоторые важные вещи о нём, и о том времени нашем, я узнал уже из короба с его наследством.

Салабину нравилось знать то, что известно не каждому. Такая была у него особенность, его сила – и слабость. Может, поэтому он и клюнул на предложение однокурсника защищать диплом на философском факультете. Клюнуть-то клюнул, но остался с философией один на один... Как понял вскоре Салабин, приятелю предложили школу КГБ и карьеру «в органах» – философия отпала сама собой. (Как он это понял, записки умалчивают; вероятно, такой вариант распределения применялся у них пошире, чем у нас.)

А Геннадий защитил диплом со своей критикой «буржуазной» философии и встрял в соискательство учёной философской степени – да тут случилась катавасия со школой – и он лишился обжитой комнатки с наклонным полом и привычно шумящей котельной через стенку, с ёлочками в окне, закрывавшими даль аэродрома, тосковавшего по самолётам.

Зато теперь факультет философии с университетскими библиотеками стали ближе. Но только в пространстве, а не во времени.

– Геннадий, как бы ты совмещал философию и освоение новой профессии, я не очень представляю!..

А он об этом и не задумывался – чуял, что ли, силушку богатырскую? В принципе, ничего невозможного в таком совмещении не было, только требовалась увлечённость. Уже и  карта морских течений заставила гореть его взор, а тут ещё очаровало его знание грузопотоков мировой торговли: скажем, чилийская медь, бразильская железная руда, а из Австралии – шерсть и рутиловый песок, плюс к этому и многому прочему – стелющийся над океаном запах яблочных садов при подходе к Тасмании... Слушая мореходов, Салабин явственно чувствовал этот запах. А что, бразильский кофе, кака-бобы и драгоценный пилёный лес Амазонии – это что-нибудь так себе? А как важно представить себе несовместимые друг с другом сахар-сырец и мокросолёные шкуры животных – их надо обязательно разнести по разным люкам! А способность хлопка самовозгораться? А шерсть, которая бывает мытая и немытая? И зачем аргентинцам наш «содиум бихромат», а американцам – двуокись нашего титана?.. «А знаешь ли ты, девочка, – не без грусти думал Салабин, глядя на юную пассажирку метро, – что медь бывает катодная, прутковая, листовая и губчатая?..» (Но ни разу спросить не решился.)

О причинах, побудивших Салабина распрощаться с философией, я смог лучше узнать только из его записок.

Забегая вперёд, надо сказать, что судьба уберегла Геннадия. Кем бы он стал, если бы впрягся в критику «буржуазной» философии? – сначала «советским философом», а потом?.. Сейчас?.. Жалкая роль, даже у самых успешных, а Салабину успех уж никак не грозил. Он сам говорил об этом. Это могло быть интересно, только очень недолго.

В первый месяц его раз или два вызывал к себе Сергей Иванович, разспрашивал о первых впечатлениях, о настроении, поручал перевод какой-нибудь бумаги или телекса*:

- В общем я разобрался, – говорил начальник. – Но нет ли тут подводных камней?..

В конце сентября Сергей Иванович, после их совместного бдения в кабинете над документом, протянул ему бумажную полоску со строчкой цифр:

- Позвони мне вечером, разговор будет. – И добавил, видя в глазах у Салабина вопрос: – О работе будет разговор.

И стал Геннадий два, а то и три раза в неделю посещать начальника на дому, где тот корпел над письмами, телексами, морскими журналами из Лондона, Сингапура и куда уж дальше... Салабин ничего не имел против: он и сам осваивал морской язык. Пиллерсы, комингсы, киль-блоки и так далее...

Напомним читателю, что это был год учреждения в пароходстве регулярных международных линий, а мировое судоходство активно внедряло контейнерные перевозки, во множестве заказывало специальные суда – контейнеровозы... На эту тему взахлёб писала специальная пресса, не обходила вниманием этот вопрос и главная партийная газета «Правда», а Салабин с начальником погружались в специальные статьи иностранных авторов.

- Вот где философия, дорогой мой! – сверкая глазами, говорил ему начальник – и победоносно улыбался.

Измучив себя и гостя, он приглашал Салабина ужинать. Жена Сергея Ивановича была на даче с детьми, и хозяин сам соображал на кухне холостяцкую еду: салат, сосиски, десерт... Разслабившись за простым делом, он говорил о взрослой дочери и полуторагодовалом сыне – своей величайшей радости последнего времени.

- А ты-то понимаешь свою удачу? – вдруг спрашивал он Салабина. – Ты же попал, да к тому же молодым,  в такую мощную струю – она тебя незнамо куда вынесет! Это же техническая революция. А вот вчера пришло письмо от англичан, бельгийцев, западных немцев – такая, в общем, публика... Настолько важное для них, письмо-то,  что сами постарались – приложили свой перевод по-русски... Приглашают наш линейный флот войти во фрахтовую конференцию, которой уже больше ста лет. Что такое «конференция»? Тарифный картель, понимаешь, чтобы друг друга не подкотировать...

- Что такое «не подкотировать»?

- Не сбивать тарифные ставки, держать совместно рынок. Чтобы сообща давить аутсайдеров!.. А ты говоришь: филосо-о-фия!

Однако боюсь утомить читателя ненужными подробностями. Для Геннадия и автора (соавтора) этих строк – это лучшие годы жизни, поэтому легко увлечься и далеко отойти от темы. Однако они не главные в нашем повествовании. В то же время – и скороговоркой тут не обойтись. Впредь буду пунктиром сообщать о разных этапах его пароходской биографии, когда и если это потребуется.