А Светлана Михайловна грустит, что студенты языковых специальностей не интересуются больше Интерклубом.

- Не тот нынче студент, не тот студент пошёл!

Это сказал ей замдекана восточного факультета. Раньше у ребят глаза загорались при виде иностранца из страны изучаемого языка. А теперь кто только не общается с иностранцами! У студентов преподаватели – тоже иностранцы, «носители языка». Да и сами студенты бывают за границей. Ничем их не проймёшь.

- К нам пошли бы идеалисты, какими были мы в своё время, – вздыхает Свет-Михална, – но идеалистов больше нет. И как объяснить это нашим язвам – переводчицам? Не поймут, не поверят!

- Так пусть сами сходят в Университет! – отвечаю дорогому «заму». – А мы будем пополняться самотёком. В простом народе ещё есть сумасшедшие.

Нервно хихикнув в ответ, она уходит в свой кабинетик, ей надо звонить: в Градконцерт, Главград...пассажир...автотранс...

В дискотеке – двадцать восемь столиков, за доброй половиной из них сидят молодые женщины – кто за чашкой кофе, кто за стаканом пепси, с сигаретой в пальцах или пальчиках... В одиночку и попарно.

Ещё не время для угарных видеоклипов, что крутятся для моряков, и Салабин видит на экране трагическое лицо всесоюзного премьера, которого неодолимая сила тащит по исторической колее, а тот не успевает вертеть головой на меняющийся пейзаж экономики... Волна сочувствия поднимается в душе у директора: и я тоже, чёрт возьми, не на своём месте. Вероятно, с такой же маской хожу в стенах Интерклуба.

Читальный зал, так называемый. Веня Соболев с Пашей-завхозом смотрят любимую передачу – «Ритмическую гимнастику».

- Я этими «прожекторами перестройки» – сыт вот так! – показывает Веня Салабину. – Посидите с нами, Ген-Серафимыч!

- А я на активисток смотреть больше не могу! – отреагировал Паша. – Двадцать лет воображают всё то же самое, ничего не смыслят!

- Вы слишком строги, Павел Васильевич! Каждый по-своему заполняет собственный вакуум... Вы слыхали что-нибудь про современную бездуховность?

- По телевизору слышал – только это при чём? Могли бы наши активистки быть помоложе и поприветливей.

- «Наши активистки...» – как эхо, повторяет Салабин. – А кто вас чем обидел?

- Да я просто так, – замялся Паша. – Смотрю себе.

- Что-то сегодня они черезчур тепло одеты, - глядя на экран, комментирует художник.

- А тебе голяшом подавай! – хмыкнул Паша. – Раньше голые тётки антисоветчиной считались! И контрабандой!

- А мы, Геннадий Серафимович, счас посмотрели передачу про Филонова, – говорит Соболев, включая в это «мы» и завхоза, хотя Паша пятнадцать минут назад был ещё с директором в теплоцентре, – ломали себе головы: что же такого антисоветского он сотворил? А, вы тоже были на выставке? Ну, отлично! И я ходил, смотрел и думал: в чём дело? И знаете – ведь большего антисоветизма в живописи не было! Ну, вот «Семья крестьянина»... Это же – всякой идеологии поперёк: сам, значит, мужик; жена, значит, дети, петух, корова и собака. Это – действительно, семья. Но это же кулацкая идея! Все, кроме собаки, подлежат коллективизации!

- А собака – отстрелу! – добавляет Паша.

- Эх, отличный художник Павел Филонов! – восклицает Соболев. – Помер с голоду! Гений! Твой тёзка, кстати! – он толкает в плечо завхоза.

- Только не понимаю, зачем он газетные лоскуты срисовывал, – пожимает плечами Салабин.

- Да он не стоит одного Веньки Соболева! – отзывается Паша. – Эх, какие картины погибли!..

Это он горюет по сгоревшим ласкарёвским росписям «капитанского салона» – особенно по той укромной их части, упрятанной за раздвижное панно...

(Вот так всегда: от высокого скатываемся к низкому!)

- Ничего, – сказал Веня, густо краснея, – это поправимо. Только у меня теперь задумка другая: подводный мiр...

- Ну-у!.. – скривился Паша. – Хотя – всё понятно: директор другой!

Когда фрески Вениамина пошли прахом и дымом, в городе было немало «уважаемых людей», оплакавших тайный шедевр, под сенью которого они вкушали дармовщинку.

Счастлив Салабин, что эта часть наследства ему не досталась.

     *     *     *

У коротких дел бывают долгие последствия.

«Комиссия парткома Балтийского пароходства в составе тт. Кишканова А.М. (председатель), Окунева А.Н., Цукаркина А.А. и Яшмина К.Т., произвела расследование по факту письма т. Подошвинова В.Е. о положении дел в Интерклубе моряков и в результате ознакомления с обстановкой на месте, бесед с сотрудниками, установила следующее (по порядку пунктов письма Подошвинова):

1. Отношения между директором Садабиным и работниками клуба корректные. Подчинённые характеризуют т. Салабина как человека скорее мягкого. Фактов угрожающих заявлений т. Салабина в адрес подчинённых не установлено.
2. Подтвердился факт использования служебного автотранспорта директором после работы для доставки гардеробщицы Бештомовой Е. А. к началу занятий на курсах иностранного языка – ввиду задержки Бештомовой директром на два часа сверх положенного времени, для обслуживания иностранной делегации.
3. Также подтверждается факт доставки солисток Горконцерта домой после окончания программы в Интерклубе. Согласно объяснениям директора, температура наружного воздуха 26 декабря 1987 г. была минус 30^○.                                                                         Обе поездки выполнены водителем Подошвиновым в пределах его рабочей смены и путевого листа.
4. Случаев уединения директора с женщинами в помещениях клуба не установлено.
5. Подтверждён факт  проживания  в клубе на протяжении длительного времени электрика Ступиньчука П. И., художника-оформителя Соболева В.А. и самого водителя Подошвинова В.Е. Подобная практика стала системой ещё до назначения т. Салабина Г. С. Тем не менее, это не освобождает т.Салабина от ответственности за нарушения паспортного режима и внутреннего распорядка. Тов. Салабину предложено в кратчайшие сроки принять меры к тому, чтобы местожительство перечисленных товарищей соответствовало прописке.
6. Общее собрание Интерклуба (партийное и профсоюзное) выразило доверие директору Салабину Г. С. Вместе с тем ряд выступавших указали на некоторые негативные черты автора письма т.Подошвинова. Предложение сообщить руководству автобазы о негативных чертах Подошвинова было отклонено без голосования.

                                                  Председатель комиссии           (подпись)

                                                  Члены комиссии                       (подписи)

Сейчас, в конце лета, странно читать о каком-то тридцатиградусном морозе. Но не удивляет читающаяся между строк влюбчивость директора Салабина.

Что касается морозов, их скоро можно снова ожидать.

    *    *    *

Одиночество – не обстоятельство жизни, а черта характера. К такому выводу приходит Салабин.

Будет слишком сильно сказать, что он родился отшельником. Людей не чурался, но мог обходиться и без них.

Вечным спутником его влюблённостей тоже было одиночество. Он помнил себя, да и мы, кто знал, помнили его всегда влюблённым, постоянно одиноким.

Отсюда ясно, что жена такого мужа – это женщина героическая. Но даже этого не знавшие – признавали её такой: шутка ли – двоих родить в шестнадцати метрах. Хотя Салабин был готов поспорить, что особого героизма в этом нет: просто изменились люди, а с людьми – и людские предпочтения.

Пять лет Наталья давала объявления в жилобмен, а Салабин обивал пороги в профкоме и в жилотделе. И вдруг пошли одно за другим предложения обмена... Казалось, вот-вот количество даст и качество – тогда переедут они в двухкомнатную (пусть даже с доплатой... пусть даже хрущоба с совмещённым санузлом...)

Но въехать в их квартирку никто не соглашался – даже с доплатой... Да и какую доплату могли Салабины предложить?

А простой мысли – соединиться с жильём Серафима Иваныча – у них пока не возникало. Ростик побаивался деда, не пошёл бы спать или готовить уроки к нему в комнату, и получилось бы то же самое. Но у Геннадия подспудно крепло предчувствие, что рано или поздно такое объединение жилплощади состоится – под нажимом старости родителя.

Тем временем на Наталью становилось страшно смотреть. Глаза её потухли, руки повисли.

И вдруг её осенило, что нужна срочно какая-то отдушина, прежде чем они сойдут с ума.

- Ты же всё-таки директор – а, Салабин?.. – сказала жена. – Позвонил бы ты, сходил бы ты насчёт путёвки в Репино?

Звонит Салабин своему профдругу, Владиславу Викентьевичу. Тот когда-то, посреди клубного застолья, заводил «в принципе» разговор о путёвке: «как только – так сразу, ты скажи...».

[А следует вам знать, дорогой читатель, что в те времена, даже под конец эпохи, две трети стоимости путёвки оплачивал профсоюз – безотносительно к состоятельности или бедности покупателя, поэтому спрос на них превышал предложение.]

- Владислав Викентьевич на гласной среде!

Мм... Что за новости! И с чем это едят?

- А когда «она» кончится?

- Не могу сказать. Через час, полтора...

- Спасибо!

- Звоните лучше завтра с утра! – посоветовала девица.

И на том спасибо. Оторвался Салабин от производственных дел! Поотвык от нововведений кацкуновского штаба. А на «гласной среде», или в гласной среде, побывать бы неплохо.

Значит, была в тот день среда.

В доме отдыха Наталья медленно оживала... Да и возможно ли быстро, если беспокойство всё равно при ней?

Вернувшись из Репина, жена больше гуляет одна вдоль детской площадки, чем бывает с детьми или с мужем. Возможно, заразилась вирусом одиночества. А может – Салабину только кажется?

- Познакомилась я с одной женщиной из кооперативного дома, – говорит Наталья.

- И что?

- На детской площадке встречаемся. А муж у неё знаешь кто? Директор магазина «Диета»!

- Да¸ этто воротила! Ну и что?

- Так я продала ей кое-что из своих вещей, которые мне велики. И знаешь, сколько она отдала за то немецкое платье?

- Какое платье?

- Ну, что ты привёз из командировки! – говорит жена, обижаясь на его забывчивость. – Так вот: за сто пятьдесят рублей!

Салабин, закатив глаза, роняет голову набок.

- Вот именно! – подтверждает Наталья. – Эта Валька – о деньгах ни малейшего понятия, всю жизнь прощебечет у мужика за пазухой. А ему сказала, будто купила за сто. Такая мотовка!

- Так оно в рублях и должно было стоить не меньше! – отвечает Салабин.

- Да ей всё равно – сто пятьдесят или сто. Она так сама говорит. Просто её Сергей в женских ценах не понимает.

Кооперативные соседи теперь прочно занимают Наталью.

- А ты знаешь, сколько они заплатили одному мужику, чтобы тот согласился их сертификаты на свой счёт положить? Теперь все сертификаты переводятся на именные счета!

- Да я знаю. Ну и что?

- Тыщу рублей! – выпаливает Наталья.

- Да мне плевать на их тыщи.

- А то, что Сергей твоим детям гречу обещал – тебе тоже наплевать?

- Какой Сергей?

- Валькин муж! Вот это муж, не то что у некоторых, доложу я вам!

Но до размолвки не доходит: сейчас Наталью распирает гордость от обладания такой информацией, такими связями.

- Оказывается, они оформили развод – и Сергею в том же кооперативе выделили однокомнатную!..

- Как это могут у них квартиры пустовать?

- Мало ли!.. Кто-то умер, или просто выбыл. Старики, например, после переездов быстро мрут. И вообще их кооператив – как перевалбаза. Сплошные обменщики. Вот Сергей с Валей снова поженятся и всё обменяют на престижную хату.

От избытка информации Салабина поташнивает.

- Вот если б мы развелись, то и нам бы скорее удалось... – разсуждает жена.

- Это почему скорее? Ты с ними равняешься? И про кого это – «нам»?

- Ну, допустим... мне с ребятишками. А ты бы здесь остался. Ну, похлопотать пришлось бы. Сергей говорит...

- А в моём согласии, значит, ты не сомневаешься!

- В том-то и дело, что сомневаюсь. Ты же этот... демагог... или нет, как его – догматик! А все умные люди давно так делают. Потом съезжаются за милую душу.

- А что мы потом съедемся – ты уверена?

- Ну знаешь!..

Чем бы жена ни тешилась!.. Что ни говори, глаза уже – блестят, и ходит павой. Хоть на время облегчение... Время, ты на кого работаешь, скажи!..