Подлинная исторiя Дома Гоняевыхъ

Въ богоспасаемомъ градѣ Апостóлополисѣ, славномъ своею исторiей и пёстрымъ составомъ своихъ жителей, помимо естественнаго наличiя православныхъ храмовъ, дѣйствуютъ также кáпища иных исповѣданiй – отъ буддистскаго дацана до iудейской синагоги. Ввиду расположенiя въ Градѣ* одной изъ четырёхъ лавръ нашего Отечества иерархiя здешняго священства восходитъ до митрополичьей кафедры. Подобнымъ же образомъ музыкальное искусство располагаетъ у насъ консерваторiей и несколькими оперными театрами, певческими капеллами; ваянiе и живопись  представлены музеями, галереями, Союзом художников и Академiей Художествъ; а изящная словесность или, лучше сказать, литературный процесс (врядъ ли это лучше, но завѣдомо точнѣе) представлены сразу несколькими союзами писателей.

Домъ Гоняевыхъ, о которомъ рѣчь, имѣетъ прямое отношенiе къ литературному процессу. А у самаго процесса сидятъ въ памяти, въ костяхъ и даже сыпью значатся на кожѣ всѣ стадiальные перiоды его генезиса и его жизнеподражательной/отображательной дѣятельности.

Дабы сократить долгую извилистую повѣсть, мы коснёмся лишь послѣдняго перiода владычества иновѣрцевъ, наступившаго вслѣдствiе разстрѣла Верховнаго Совѣта силами «совмѣстной американо-россiйской революцiи», какъ выразился президентъ (странная, немыслимая должность на Руси!)  Забурдыгинъ...

При Забурдыгинѣ начался особенно громкiй перiодъ жизнеподражательства пришельцевъ. Желая стереть изъ памяти обывателей  зрѣлище закопчённыхъ стѣнъ дотолѣ бѣлаго Верховнаго Совѣта, они стали усиленно привлекать на свою сторону православное священство – въ первую очередь, конечно, своихъ затесавшихся въ Церковь собственныхъ родственниковъ. Немыслимое преждѣ дѣло: даже телевиденiе, въ опредѣлённые часы, было предоставлено священникамъ. Только что пропагандировали «всё разрешено», а теперь пожалуйте на пол-часика послушать «слово пастыря».

Къ этой порѣ въ литературномъ процессѣ случилась поломка: преждѣ единый писательскiй союзъ не выдержалъ внутренняго напряженiя – изрыгнулъ изъ собственныхъ нѣдръ  уже  оформленную личинку (или, можетъ быть, опухоль) соединённыхъ мудрецовъ новой революцiи, жаждавшихъ, призывавшихъ и привѣтствовавшихъ упомянутый выше разстрѣлъ. Личинка хлопнулась оземь – и обернулась повсемѣстно «союзомъ здѣшнихъ насѣкомыхъ», чтобы ихъ не путалъ обыватель съ прежнимъ Союзом писателей всего Отечества. Вотъ такъ всё Отечество оказалось обсѣменено гнёздами насѣкомыхъ, назвавшимимся, по мѣсту ихъ пребыванiя,  «союзами писателей», соотвѣтственно, Апостóлополиса, Первопрестольной, Центра, Сѣвера, Юга, Тмутаракани, Югры и такъ далѣе. Этимъ, однако, не ограничились. Зудъ писательства, подстрекатели-грантодатели, политика фестивальныхъ вундеркиндов подъ патронажемъ банкировъ-человѣколюбцевъ и прочiя попущенiя правительства привели къ множественному роенiю новыхъ пишущихъ существъ. И, странное дѣло, эти существа оказались милы банкирамъ, издателямъ, переводчикамъ, чиновникамъ и... Мы сказали «странное дѣло»?.. Это, конечно, оговорка, бездумная привычка. Потому что всѣ они: новые писатели, грантодатели, издатели, банкиры, вундеркователи – всѣ они пришельцы и разстрельщики Верховнаго Совѣта, продолжатели революцiи, а ледорубовъ на всѣхъ не напасёшься, да они и дороги нынче.

Итакъ, начинаемъ.

 

Одна древняя и, возможно, устаревшая поговорка утверждаетъ, что всѣ дороги ведутъ въ Римъ. Въ Петроградѣ всѣ разговоры писателей, независимо отъ ихъ союзной принадлежности, упираются въ персону Николая Михайловича Гоняева, по кличкѣ «Карамзинъ». Его побаивается даже председатель здѣшняго отдѣленiя писателей Отечества, въ рядахъ котораго пребываетъ и самъ Николай Михайловичъ.  Но когда разговоръ упирается въ его персону, то всё сводится къ фигурѣ умолчанiя: упоминать его имя всуе – можетъ статься себѣ дороже. Однако досада и раздраженiе безпризорныхъ мучениковъ-писателей Отечества всё же порой пробиваются, какъ трава сквозь трещины асфальта. То, напримѣръ, кто-то назовётъ книги Николая Михайловича кирпичами или бетоноблоками: впрочемъ, на всякий случай – съ восхищённой, а то и завистливой интонацiей. То иной безвѣстный авторъ, собираясь представить свой опусъ на нѣкiй конкурсъ, въ непринуждённой прiятельской бесѣдѣ вдругъ узнаётъ о присутствiи сiятельнаго Николая Михайловича въ составѣ назначеннаго жюри... Тутъ-то и случается фигура умолчанiя: безвѣстный авторъ внезапно замолкаетъ о своихъ намѣренiяхъ и перемѣняетъ тему, а сами намѣренiя безслѣдно исчезаютъ (впрочемъ, иногда устремляются къ иному конкурсу). Ибо всѣмъ извѣстна необъяснимая, какъ сказалъ бы философъ – онтологическая, недоброта писателя Карамзина, то бишь Гоняева, хотя человѣка – впрочемъ, какъ любой изъ насъ – почти добраго. Но, кажется, мы выразились неточно и несправедливо... Не то что была извѣстна его недоброта; но никому не был извѣстенъ хотя бы одинъ случай его доброты – простого участiя, сочувствiя, хотя бы даже  состраданiя взглядомъ. Можетъ быть, поэтому въ его манерѣ было много подхихикиванья – не надъ кѣмъ-то, Боже упаси! – а чуть ли не надъ собой, точно обстоятельства жизни таковы, что безъ мѣлкого смѣшка надъ собой намъ не выжить. Намъ съ некоторыхъ поръ даже представляется нелѣпая мысль, что въ этакомъ смѣшкѣ съ подхихикиванiемъ долженъ скрываться комплексъ неполноцѣнности – или подобной же породы зарыта собака... Помилуйте! – воскликнетъ любезный читатель (и будетъ, разумѣется, правъ!): откуда комплекс, гдѣ неполноцѣнность, когда означенный сударь засѣдаетъ во всякихъ жюри, ареопагахъ, коллегiяхъ и уже навѣрняка украшенъ многими регалiями. Воистину, такъ оно и есть. Однако, тѣмъ не менѣе... Говорятъ же, что Сальери завидовал Моцарту, хотя послѣднiй былъ бѣднякъ бѣднякомъ, тогда какъ первый купался въ почестяхъ.

Если же отрицать комплексъ неполноцѣнности, то придётся заподозрить неспокойную совѣсть, ея угрызенiя... Только тутъ обязательно послышится ропотъ: хм!.. Была бы только совѣсть!

Достовѣрно неизвѣстно, боится ли Н.М.Гоняевъ своей жены, – хотя бы такъ, какъ побаивается самого Н.М.Гоняева председатель здѣшнихъ писателей Отечества – впрочемъ, храбрый офицеръ и патрiотъ. Но въ томъ-то и дѣло, что Гоняевъ, по опредѣленiю спецiалистовъ – тоже патрiотъ,. Пусть онъ и не офицеръ, но патрiотъ – какъ теперь на улицѣ говорятъ – однозначно! Такимъ его знаютъ и привѣчаютъ. А боится онъ жены – или нѣтъ, но её всяко слушается.

И тутъ мы оказываемся на развилкѣ: по какой изъ двухъ главныхъ дорогъ далѣе идти? Потому что тема жены Н.М.Гоняева – безусловно, главная, но мы совсѣмъ упустили изъ виду первѣйшую главную тему его преуспѣянiя... Весьма достойная супруга Николая Михайловича – это, такъ сказать, матерiальная сторона  важнѣйшаго вопроса, но есть у него и духовная сторона.

Среди существенныхъ титуловъ Н.М.Гоняева значится (въ различных журнальныхъ презентацiяхъ, въ Википедiи и проч.) «Предсѣдатель Православнаго Общества писателей Петрограда». Это неукоснительно и непремѣнно соблюдается и перепечатывается. И въ этомъ не было бы ошибки, если бы во всёмъ Градѣ Николай Михайловичъ оставался бы единственнымъ православнымъ писателемъ: вѣдь православный – и одинъ въ полѣ воинъ. Его титулъ православнаго предсѣдателя, если угодно, игралъ бы роль миссiонерскую: къ нему бы рано или поздно потянулись новообращённые писатели. Ан-нѣтъ! Во-первыхъ, онъ изначально не единственный. А во-вторыхъ, нѣтъ въ Градѣ упомянутого – и много разъ упоминаемаго – «Православнаго Общества писателей». Писатели православные есть, а Общества – нѣтъ. Предсѣдатель есть, но больше никто таковымъ его не считаетъ, кромѣ ещё одного соучредителя того же общества. А бумага, и тѣмъ болѣе – Интернетъ, всё стерпитъ.

Ну вотъ, коснулись легонько духовной стороны вопроса. Можетъ, къ ней мы ещё вернёмся. А сейчасъ потопчемся вспять къ матерiальной сторонѣ.

 

Николай Михайловичъ весьма рано всталъ на стезю профессiональнаго писательства, ещё задолго до того, какъ исписался. Возможно, въ этомъ и есть кратчайшiй путь, чтобы исписаться какъ можно раньше: стать профессiоналомъ и всецѣло зависеть отъ литературнаго заработка. Первые признаки исписавшагося дарованiя Н.М.Гоняева совпали по времени съ крахомъ патерналистскаго государства, которое по-отечески опекало своихъ писателей. Отложимъ пока разсужденiя о роли супруги Николая Михайловича въ томъ, что онъ весьма скоро попалъ во всѣ обоймы публикуемыхъ и вознаграждаемыхъ авторовъ. Сосредоточимся лишь на роковомъ совпаденiи исхуданiя таланта съ крахомъ государства, благосклоннаго къ своимъ писателямъ. Талантъ, задолго до зрѣлости увѣровавшiй въ неотъемлемость полученнаго имъ Свыше дара и потому  не овладѣвшiй никакимъ реальнымъ ремесломъ къ снисканiю хлѣба насущнаго, да ещё подстрекаемый своей подругой жизни, кинулся в Талантуховъ институтъ за подтвержденiемъ  факта своего таланта. Проведя пять лѣтъ въ спискахъ означеннаго института, онъ благополучно обзавёлся дипломомъ о своей квалификацiи.

Во время óно это значило много: при отсутствiи нарѣканiй со стороны власть имущихъ, дипломантъ Талантухова института, наподобiе военнослужащимъ, получалъ выслугу лѣтъ, могъ претендовать на участiе въ явленiяхъ «литпроцесса» (включая публикацiи, интервью и проч.) и даже на повышенiе въ литературныхъ чинахъ. Во младыхъ лѣтахъ

Николай Михайловичъ жилъ припеваючи: «Кто можетъ сравниться съ Матильдой моей, сверкающей искрами чёрныхъ очей?!.» И вѣрно: Матильда была подлинной музой его преуспѣянiя. Глаза ея были черны какъ ночь, и она, по периметру горизонтали и по высоте вертикали клана своих соплеменниковъ, могла прозрѣвать блестящую загоризонтную будущность своего супруга.

Однако люди, закопавшiяся въ литпроцессѣ, съ его неизбѣжными тяжбами честолюбiй и утратой чувства реальности – особенно въ тѣ досточтимыя времена, не могли предугадать обрушенiя всей системы отечески строгой заботы государства о своихъ скромныхъ, простыхъ и простѣйшiхъ литераторахъ. А оно, это обрушенiе самаго государства, ощущалось обонянiемъ даже людей, далёкихъ отъ писательства, но не чуждыхъ читательства, – особенно представителями реальной экономики.

И вот, Николай Михайлович, один изъ немногихъ prosateurs* въ нашемъ Союзѣ писателей Отечества, кто регулярно получал дивиденды со своего таланта, удачно размещаемаго Матильдой въ наиболѣе прибыльные проекты, оказался, почти наравнѣ со всѣми, передъ необходимостью биться за мѣсто подъ солнцемъ въ тѣхъ самыхъ издательствахъ, которыя преждѣ соревновались за право издать его рукопись. «Почти» – потому что неоспоримым преимуществомъ Николая Мийхайловича оставалась его Матильда, а также его вкрадчивый смѣшокъ и скромные напоминанiя издателямъ, что онъ, Гоняевъ, единственный «писатель Отечества» в нашемъ Градѣ, который живётъ исключительно на гонорары – не погубите, кормильцы!..  Лѣтъ сто-двѣсти назадъ просящiй обычно присовокуплялъ: «не погубите: жена, дѣти малыя!..» – но Николаю Михайловичу и Матильдѣ Богъ дѣтокъ не далъ, вѣроятно, во вниманiе къ таланту, ему вручённаму.

Цвѣтъ времени измѣнился, а съ нимъ замѣтно измѣнился цвѣтъ и слогъ писательскаго дара Николая Михайловича.

Стали поговаривать (завистники, небось!), что Н.М.Гоняевъ успѣшно публиковалъ свои опусы въ разнонаправленныхъ изданiяхъ: какъ въ отъявленно патрiотическихъ, такъ и в лукаво либеральныхъ. Совершенно одiозныхъ издателей, конечно, Николай Михайловичъ обходилъ окольными путями, но приспособить свой текстъ къ пожеланiямъ новаго издателя отнюдь не чурался. Когда ему коллеги, изъ наиболѣе вредныхъ, на это указывали, онъ мягко, по-христiански незлобиво отвѣчалъ, поглаживая свою бороду, что онъ, въ отличiе отъ собесѣдника, не знаетъ иного способа добывать хлѣбъ насущный, кромѣ какъ составленiемъ словъ и предложенiй въ связные тексты... Притомъ что конкуренцiя, самъ знаешь, братъ, многократно возрасла.

Впрочемъ, это скоро ему надоело, тѣмъ болѣе что стало за нимъ закрѣпляться мнѣнiе: онъ-де «и вашимъ и нашимъ»; понялъ онъ риск оказаться «ни тамъ ни тутъ», понялъ цѣнность твёрдой репутацiи какъ извѣстной твёрдой валюты. А можетъ, это жена ему подсказала; въ отличiе отъ мужа, она была менѣе скована кругомъ общенiя, вѣроисповѣданiемъ, принадлежностью, происхожденiемъ и прочими предрассудками, зато имѣла сѣтевыхъ (преждѣ говорили: тѣневыхъ) консультантовъ. Она была дана ему Свыше (завистники язвили, что, напротивъ, «со стороны...») какъ вѣрный адъютантъ, помощникъ, секретарь, муза и религiовѣдъ... Да, а ещё и наслѣдникъ – наслѣдница авторскихъ правъ, на всякiй случай.

Понявъ, что талантъ, разъ онъ ужъ признанъ, совсѣмъ не пропьёшь, а репутацiю можно вывалять въ золѣ, Н.М. Гоняевъ прикрѣпился окончательно къ Вѣрѣ, Царю и Отечеству и стал прорастать отростками, укорѣняться черенками и сѣять своё вѣчное въ разныхъ, какъ теперь выражаются, регiонахъ и субъектахъ Федерацiи (охъ, не къ добру!.. – имѣя въ виду выраженiя «регiоны и субъекты», а не посѣвъ Николая Михайловича).

Но вѣдь къ той порѣ уже развѣялся и талантъ!.. Вотъ бѣда!  Но это бѣда для читателя, для покупателя изданныхъ книгъ, а совсѣмъ не для автора, опекаемого черноглазой Матильдой и агентурой ея соплеменниковъ. Николай Михалычъ у Матильды – почти «какъ у Бога за пазухой». Она ему даже бороду завивает-заплетает, солидная борода совсѣмъ: какъ лопата, притомъ не штыковая, а совковая, сѣрымъ коврикомъ каракуля на грудь... Это самая что ни на есть выразительная черта внешности Николая Михайловича: борода. Потому что лицо как таковое обладает мимикою памятника: если бы знали о Н.М.Гоняевѣ литературоведы, писавшие про одного француза «съ нулевымъ градусомъ письма», то они сказали  бы, что у Николая Михайловича «нулевой градусъ мимики». Памятникъ – да и только!

Но что нам до французских бредней! У нас уже появилось свое наименование для председателя «православнаго общества», секретаря Союза писателей Отечества, лауреата, члена многих правленiй, жюри и комиссiй: Суетильникъ Разума. Православные писатели оттолкнулись отъ словъ святителя Василiя Великаго – «Суетно всё, что сверхъ потребности» – и мысленно пришпилили эту бирку на грудь Николая Михайловича, ошибочно полагая, что онъ суетится въ одиночку, что черноглазая брюнетка Матильда не при дѣлахъ и ея агентура ни при чёмъ. Но многiе уже говорятъ, что въ Домѣ Гоняевыхъ – настоящiй сѣмейный подрядъ,  цѣлыхъ двое суетильниковъ, и прочая, и прочая. Какъ объ этомъ догадались? Да вчитавшись въ тексты гоняевскихъ «кирпичей»! Сегодняшнiе тексты Гоняевыхъ – чересполосица такая же, какъ россiйскiя нивы до коллективизацiи: кусокъ мужеска текста – и рядомъ же шматъ текста женска, а въ стыкѣ – текстъ невѣдомо чѣй. Одинъ литераторъ подѣлился такимъ наблюденiемъ съ своимъ прiятелемъ – православнымъ издателемъ.

- Охъ-охъ-охъ!.. Великая сила – интернетъ! – вздохнулъ издатель и онъ же редакторъ. – Грѣхи наши тяжкiе, охъ-охъ, охъ!

Литераторъ усомнился:

- Ты думаешь? А вѣдь ссылокъ на источники нѣту!

- А зачѣмъ ему разоблачаться на людяхъ? Ты плохо знаешь Миколу, братецъ!

И разсказалъ по секрету, какъ Н.М.Гоняевъ пришёлъ къ нему въ девяностые годы съ чужимъ разсказом, выдавая оный за свой...

- Как будто я могу не узнать красинскiй разсказ!  Лоханулся фраеръ, не на таковскаго напалъ!

Литераторъ удивился, спрашиваетъ редактора:

- Да что ему за интересъ-то был? Нѣшто ты гонорары платишь?

- В тѣ годы, да ему-то, ещё платилъ... Ему попробуй не заплати – отомститъ!

-Неужели? Какъ онъ можетъ?..

- Хм, плохо ты Миколу знаешь!.. Мои изданiя перестали брать въ церковныя лавки – это его работа! Стакнулся с преосвященнымъ!..

Литераторъ, по воспитанiю почти что атеистъ, лишь перекрестился.

 

Обозначимъ этого литератора фамилией Сальветинъ, намъ онъ пригодится:  отъ него ещё послѣдуютъ свидѣтельскiя показанiя либо ссылки интересныя... Онъ и не собиралъ бы ихъ, да люди почему-то к нему шли да шли, и роняли передъ нимъ тѣ знанiя, которыми тяготились.

Такъ, на вечерѣ памяти одного литератора, скончавшагося отъ запоя въ концѣ перваго десятилетiя третьяго тысячелетiя – и человѣка несомнѣнно съ искрою Божiей, С. вспоминалъ, какъ они съ покойнымъ повстрѣчались въ паломнической поѣздкѣ въ одинъ монастырь... Выступавшихъ было много – и всѣ жалѣли, что покойнымъ написано было мало: не наберётся болѣе одного тома. По сугубо литераторской привычкѣ, послѣ вечера образовалась непремѣнная группа желавшихъ «помянуть» товарища – пошли въ рюмочную. По дорогѣ спутникомъ-сосѣдомъ у С. оказался старожилъ Союза писателей – ещё съ догорбачёвскихъ времёнъ – Володя Владимировъ-Серёгинъ, самъ изрядный выпивоха. А писатель-выпивоха, пока не пропил память, – это кладезь всевозможныхъ свѣденiй по исторiямъ и бiографiямъ.

С. высказалъ удивленiе по поводу того, что на вечерѣ отсутствовалъ, и даже блисталъ отсутствiемъ, Н.М.Гоняевъ.                                           

Володя съ какимъ-то недоумѣнiемъ посмотрѣлъ на С.:

- Ах да, ты же позднѣе вступалъ, ничего не знаешь!..

- Чего я не знаю?.. – нѣсколько задѣтый, спросилъ Володю С.

- Отчего онъ запилъ – Толя нашъ?.. – словно самъ къ себѣ обращаясь, въ раздумьи произнёсъ Володя. – Этот православный щеголъ, Микола, обуянный благородствомъ, смиренно-покаянно повинился передъ Толей въ томъ, что какъ-то такъ, подъ воздѣйствiемъ потустороннихъ силъ, трахнулъ Толину жёнку...

- Онъ... что?!. – пролепеталъ ошарашенный С.  

- Повинился, простился, а Толя – запилъ...

- Исповѣдался бы въ церкви, даже я это понимаю!.. – воскликнулъ С.

- Чш... – предостерёгъ его Володя. – Не такъ громко!

- Онъ что же – садистъ? Идiотъ?.. – пробормоталъ въ изумленiи С.

- Однимъ словомъ... – не договоривъ, махнулъ рукой Володя.

«М-да... – заключилъ про себя С. – Утомлённый знойными взорами Матильды, бросился, стало быть, къ нордическимъ ландшафтамъ...»

Онъ не могъ за это укорить Гоняева: былъ самъ не безъ грѣха, но этого фарисейства вельможи передъ его собственной жертвой былъ не готовъ простить.

Примѣнительно къ себѣ самому онъ каверзы Гоняева не разсматривалъ, считая себя слишкомъ незначительной мишенью  по сравненiю съ секретарёмъ Союза писателей Отечества – то бишь, въ табели о рангахъ прежняго режима, съ литературнымъ генераломъ... Да и развёлся Сальветинъ заблаговременно, чтобы никто не мѣшалъ ему пачкать бумагу, и съ этой стороны ему тоже ничто не грозило.

Впрочемъ, и Гоняеву ничто не мѣшало преуспѣвать и проповѣдовать. Правда, Н.М. никогда не дискутировалъ на темы, о которыхъ проповѣдывал, никогда не вступался за вѣру въ отвѣтъ на публичные выпады безбожниковъ, коихъ было достаточно в рядахъ Союза писателей Отечества. Зато онъ охотно вѣщалъ на микрофонъ передъ журналистами или сидя въ какомъ-нибудь президiумѣ.

Самъ Сальветинъ не имѣлъ никакихъ собственныхъ претензiй къ имѣнитому коллегѣ. Какъ упрекнуть человѣка за то, что онъ не герой? А герой ли ты сам? Сальветинъ публиковалъ возмущённые замѣтки послѣ каждаго международнаго книжнаго салона въ своёмъ Градѣ, прямо браня организаторовъ, что они троцкисты, враги книги, словесности, зато пропагандисты виртуальныхъ игрищъ и забавъ, устроители «распила» и т.д. Но гдѣ онъ могъ публиковать свои протесты? Въ малотиражныхъ журналахъ и журнальчикахъ, въ интернетѣ и проч. Аналогичные протесты авторитетной «Литературной газеты» читались по всей странѣ, но въ культурной политикѣ ничто не мѣнялось. Въ концѣ концовъ, а вдругъ Н.М. Гоняевъ являлъ собою образецъ мудраго спокойствiя, типа Конфуцiя, и упованiя на Божьи чудеса? Помнилось, какъ въ голодные 90-е годы Николай Михайловичъ изрёкъ, стоя въ президiумѣ собранiя, слова о томъ, что «власть подлá» – и восхищённый Сальветинъ возжаждалъ увидѣть въ нёмъ вождя своихъ дѣйствiй на предстоящiе годы... Но ничего за этимъ не послѣдовало.

А личныя обиды Сальветина, которыя случались... ну, личныя обиды, куда же безъ нихъ... но это такiя мѣлочи – на фонѣ повсемѣстной книготорговой нацѣнки въ двести съ лишкомъ процентовъ – что о нихъ даже стыдно говорить.

- Нѣтъ, ты и про своё скажи! – возразилъ Сальветину одинъ вологодскiй литераторъ, тоже негодующiй по поводу увидѣннаго на книжномъ салонѣ – и давно наслышанный о Гоняевѣ.

- Да это пустяки!.. – сказал ему Сальветинъ. – Года три назадъ один мой товарищъ по университету ввёлъ меня въ Александро-Невское братство, точнѣе – въ ихъ рабочую группу по вопросамъ защиты русскаго языка... Онъ читалъ мои статьи противъ журнальныхъ искаженiй русскаго слова – и рѣшилъ, что моё мѣсто среди нихъ, единомышленниковъ... Пришёлъ я заблаговременно, назвался, мнѣ обрадовались, я сѣлъ за круглымъ столомъ – самъ-седьмой... Минутъ черезъ двадцать является генералъ, онъ же Карамзинъ, то бишь Гоняевъ... и вышло такъ, что сѣсть ему некуда, кромѣ какъ напротивъ меня... Столъ широкъ – не до рукопожатiй, Богъ миловалъ, но сидитъ Гоняевъ какъ застывшiй истуканъ и меня гипнотизируетъ: тяжёлымъ такимъ и свинцовымъ взглядомъ... Больше ничего не помню съ той встрѣчи рабочей группы – только этотъ его взглядъ. Какъ тяжёлая чёрная вода в лесу, только шустрыя блёстки порой сверкаютъ... Не увѣренъ даже, что мы съ нимъ разговаривали тогда. Ещё разъ я былъ на засѣданiи, въ отсутствiе Гоняева, – и тогда мы довольно хорошо поговорили, намѣтили дѣйствiя... А потомъ – всё, какъ отрѣзало: больше меня не извѣщали о времени засеѣданiй... Гоняевскiя гоненiя, ничѣмъ другимъ я это не могу объяснить.

- Да с какой же стати?

- Онъ въ каждомъ торчкѣ на ровномъ мѣстѣ готовъ подозрѣватъ конкурента. А вѣдь, самъ посуди: стань я среди лаврскихъ своимъ– и уже конкурентъ ему при раздачѣ премiй или почестей.

- Не преувеличивай...

- Хорошо. Пошли мы несколько лѣтъ назадъ съ Иваномъ Леонтьевымъ въ издательство «Веритасъ» – на представленiе первой книги одного писателя. Тамъ увидѣли Карамзина. Онъ шушукался съ главнымъ редакторомъ. Леонтьевъ выждалъ время– и по своей обаятельной привычкѣ сталъ строить мосты къ этому главъреду: разсказалъ о своихъ книгахъ, повѣстяхъ, заодно и меня расхвалилъ. Игорь Александровичъ искренне заинтересовался нами обоими, за это ручаюсь – или я ничего не понимаю въ жизни. Мы оставили свои координаты и распрощались, а Гоняевъ это всё слушалъ. Мы ушли послѣ представленiя книги, а Гоняевъ остался съ главъредомъ. И никому из насъ этотъ издатель не позвонилъ.

- Ну мало ли какiя обстоятельства!.. Издательскiй кризисъ, сокращенiе плановъ...

- А года черезъ полтора уже я нахально говорю Гоняеву: хочу издать книгу въ «Веритасѣ». А онъ мнѣ: «Да что это за издательство!» – Зато у нихъ широкая сеть распространенiя, говорю. «Ничего подобнаго! – онъ мнѣ. – Это они саморекламой утѣшаются!» А я-то знаю, что онъ у нихъ свою старую беллетристику издаётъ... А издательство ихъ – хает! Чтобы я к нему не приставалъ съ просьбой о содѣйствiи.

- Хм... Ну, не знаю.

- Зато я кое-что знаю!

И разсказалъ Сальветинъ товарищу исторiю, разсказанную ему въ Москвѣ подъ большимъ секретомъ, и взялъ съ товарища, въ свою очередь, клятву о неразглашенiи...

 

...Нѣкто Творхинъ Михаилъ Вадимовичъ – персонажъ извѣстный и даже славный, но съ крайне скупой бiографiей. Въ справкахъ о нёмъ указывалось, что родился онъ въ семьѣ офицера и акушерки, а выросъ на берегахъ великой рѣки. Уже эта криптографическая формула, повторяемая отъ случая къ случаю, вызывала любопытство: что за офицеръ былъ отец его – строевой или канцелярскiй, и по какому министерству? Живописная деталь о выросшемъ на рѣчномъ берегу отрокѣ вызывала вопросъ: не росъ ли онъ у бабушки съ дѣдушкой и не распался ли бракъ его родителей?

Михаилъ первоначально выбралъ профессiю подъ влiянiемъ матери и поступилъ учиться на врача, но былъ отчисленъ къ концу перваго курса. Почему-то оказался не призванъ въ армiю, а зачисленъ въ художественное училище. Потрудившись десятокъ лѣтъ въ разныхъ городахъ театральнымъ художникомъ, разочаровался въ людяхъ театра и сталъ искать сближенiя съ церковными iерархами – какъ реставраторъ древнихъ иконъ. Пребывалъ въ этомъ состоянiи недолго, смѣнивъ кисть и краски на перо.

Въ этой извилистой бiографiи привлекала Салабина одна особенность: ни слова не  говорилось о «Литературномъ институтѣ» – хотя бы о заочномъ обученiи. Но другiя обстоятельства отпугивали: молодой человѣкъ Михаилъ Вадимовичъ, принятый въ писатели Отечества десятью годами позднѣе Салабина, очень скоро переселился въ Москву, а затѣмъ и получилъ литературный чинъ дѣйствительнаго тайнаго совѣтника – то есть секретаря союза. При этомъ не имѣя ни могущественной жены, ни могучего тестя; былъ неженатъ и бездѣтенъ. Какъ разсказывали, не имѣлъ ни толкающей вперёдъ и вверхъ любовницы, ни вообще кола ни двора, кромѣ угла въ Передѣлкинѣ.

При знакомствѣ съ нимъ на питерском книжномъ салонѣ Салабинъ былъ отчасти польщёнъ, но не менѣе того удивлёнъ: Творхинъ оказался не богатырёмъ, какимъ выглядѣлъ на фотографiяхъ, а пухлымъ блѣднымъ толстякомъ съ сѣрымъ бобрикомъ на головѣ, и рука его была пухлая, и онъ всё время похохатывалъ, словно пряталъ своё замѣшательство, какъ человѣкъ, неувѣренный въ себѣ. Они обмѣнялись своими книгами, при этомъ Творхинъ попросилъ «книжечку поменьше».

Салабинъ заподозрилъ у Творхина недюжинный талантъ и прочёлъ подаренную Творхинымъ книгу... Прочёлъ съ немалымъ трудомъ – и страдая какъ филологъ. Не въ отсутствiи корректуры было дѣло (впрочемъ, и въ этомъ тоже), а въ отсутствiи стиля и чувства грамматики. Даже повторялись нелѣпости, давно осмѣянныя Чеховымъ. Только замыселъ былъ хорошъ, благороденъ, но исполненiе оставляло желать лучшаго.

Къ тому времени Салабинъ опубликовалъ уже рядъ критическихъ статей обзорнаго характера, и потому Творхинъ сталъ присылать ему свои поэмы – такъ какъ сталъ ещё и поэтомъ. Самую большую его поэму неумѣренно расхваливали «братья меньшiе» на писательскомъ сайтѣ. Салабинъ отмолчался, но вскорѣ Творхинъ прислалъ ему ссылку съ громкомъ вопросомъ: «Вы это видѣли?»

Салабинъ поздравилъ его съ личнымъ рекордомъ въ творчествѣ и пожелалъ ему неустанной работы надъ собой. Поэма Творхина была красива, какъ можетъ быть красива барабанная дробь, но не музыка, и Салабинъ не сталъ вдаваться въ разборъ расхваленнаго произведенiя. Поклонники подобныхъ генiевъ всегда бросались на ихъ защиту, не останавливаясь передъ оскорбленiями въ адресъ тѣхъ, кто находилъ изъяны и ошибки въ творенiяхъ ихъ кумировъ и прiятелей, объясняя критику въ лучшемъ случаѣ завистью.

Но однажды, при сѣтевомъ восхваленiи прозы Творхина, Салабинъ не удержался. Въ отвѣтъ на медоточивыя рѣчи читателей и раболѣпствующихъ членовъ Союза Геннадiй процитировалъ три первые абзаца премированной повѣсти Творхина и спросилъ аудиторiю сайта: вы въ самомъ дѣлѣ считаете, что это хорошо?

Это пресекло переписку Творхина съ Салабинымъ.

Но всё это только присказка, потому что потомъ аукнулось Геннадiю, – и объ этомъ сказка впереди...

 

Сальветина – а онъ подписывался какъ Сальбъ – номинировали на литпремiю имени И.А.Гончарова.  Прежде это была областная литературная премiя, но симбирскiй губернаторъ, за два года передъ тѣмъ, возвёлъ её въ рангъ международныхъ литпремiй. А надо сказать, что этотъ губернаторъ прославился среди грамотной публики, когда отмѣнилъ въ своёмъ регiонѣ текстъ «тотальнаго диктанта*», извлечённый изъ обывательки Израиля Рины Дубиной. Вмѣсто этого онъ взялъ отрывокъ изъ русской классики, чѣмъ Сальбу и запомнился. Поэтому, когда мѣстное правленiе писателей Отечества рѣшило выдвинуть книгу Сальба, только что произведшую шумъ въ узкихъ кругахъ, на упомянутую премiю въ ея обновлённомъ статусѣ, Сальветинъ, мягко говоря, не возражалъ. Офицiальное представленiе съ подписями и печатью, потребное число экземпляровъ и справка объ авторѣ своевременно ушли въ Симбирскъ, откуда вскорѣ поступило подтвержденiе.

Три мѣсяца ожиданiй были нѣсколько омрачены прочитаннымъ въ интернетѣ мнѣнiемъ одного лауреата этой премiи – ещё въ статусѣ областной. Авторъ писалъ, что премiя призвана, согласно уставу, «преумножать культурныя связи области» – а что на дѣлѣ?.. Произведенiя и номинацiи собираются въ симбирскомъ музеѣ И.А.Гончарова, послѣ чего имена соискателей обсуждаются съ московскими «тайными совѣтниками» – и тѣ говорятъ: того откиньте, этого оставьте... Но самое печальное, восклицалъ областной лауреатъ (между прочимъ, хорошiй поэтъ и писатель историческихъ романовъ): ни прежде насъ, мѣстныхъ, не привлекали къ мѣропрiятiямъ въ области, ни московскiе теперь лауреаты къ намъ не кажутъ носа.

Книга Сальба, по агентурнымъ свѣденiямъ, добралась-таки до Москвы. Но дальше начались широкiя консультацiи. Во-первыхъ: чтó нашей Москвѣ какой-то мокрый Питер?.. Это ихъ Питеръ. Во-вторыхъ, Семёнъ Семёнычъ, ты какъ относишься къ ихъ питерскому председателю? И я не лучше! Знаю, не говорите мнѣ, что это нашъ общiй Союзъ, – про «союзъ насекомыхъ» и речи бы не шло!.. А знаешь что? Сумма-то немалая! Давай подѣлимъ: половину – нашему, половину – питерцу!.. Кто у насъ болѣе-менѣе?

 

Подходящаго нашли не сразу: былъ годъ неурожайный. Худо-бѣдно, нашли, договорились: деньги вѣдь немалыя! И тогда вернулись къ чужимъ баранамъ... Слушай, Коля... Слушай, Витя!.. А этотъ Сальбъ издавался въ Москвѣ? Ага, когда-то въ журналѣ, значитъ... Ну, это не прохонжé!.. А я считаю: дéло не въ этомъ!.. Надо хлопнуть по носу этого питерскаго маршала, который  сюда ѣздитъ насъ учить патрiотизму. Проигнорировать его подпись и бумагу тамошнихъ пейсателей – да такъ, чтобы онъ понялъ!..  Не, не поймётъ!.. Тогда подумать надо... Думай, Миша, думай!.. А чё тутъ думать?! Если премiю дадимъ хорошему парню въ томъ же Питерѣ, за творчество прошлыхъ лѣтъ – ну, такъ сказать, за вкладъ, то даже ихъ маршалъ за щёку схватится!

Такъ и поступили.

Но Сальбъ не горевалъ, потому что зналъ цѣну своей книгѣ, а ещё потому, что самъ Гоняевъ повстрѣчалъ его на книжномъ салонѣ и похвалился:

- Миша Творхинъ прикатилъ, говоритъ, мнѣ присудили Гончаровскую премiю. Пойду поить его водкой.

Сальбъ безъ заминки пожалъ руку Гоняеву и произнёсъ «поздравляю», не измѣнившись ни въ лицѣ, ни въ душѣ. Ничѣмъ не удивилъ его бѣлый свѣтъ. А дома у него въ бумагахъ лежали не совсѣмъ забытые стихи, настроенiе которыхъ точно такъ же хранилось подъ спудомъ:

                                

Велѣнью Божiю, о Муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя вѣнца,

Терпи Гоняева съ Торцовым равнодушно

И не оспоривай глупца.

 

Но къ хрестоматiямъ нимало мы привычны...

Тогда ещё:

 

Посланiе Н.М.Гоняева

 

Со мною не пересекайся,

Дружище Сальбъ, ни въ каталогѣ,

Ни въ Лаврѣ въ праздничномъ сиянсѣ,

Ни на дорогѣ.

 

Какъ собутыльникъ – ты негоденъ,

Мои чины тебѣ не святы...

Тебя нѣтъ вообще въ природѣ,

А я – Великiй Компиляторъ.

 

Съ тебя, братъ,  никакой поживы,

За что бъ я могъ тебя привѣтить...

Такъ вотъ: пока мы оба живы,

Ничто, братокъ, тебѣ не свѣтитъ!

 

Этотъ приговоръ въ свой собственный адресъ былъ Салабиным только лишь угаданъ и прочувствованъ, хотя изъ устъ Гоняева никто его не слышалъ. Но внутренняя убеждённость Салабина въ подлинности этого приговора, звучащаго въ просторахъ души Гоняева, помогала Геннадiю Серафимовичу философски смотрѣть на суету и завоеванiя Николая Михайловича – безъ зависти, безъ завыванiй и безъ пустыхъ ожиданiй. Безъ восторговъ и безъ зависти смотрѣлъ онъ на увѣсистые «кирпичи» компиляторнаго творчества супруговъ Гоняевыхъ, носившихъ, въ послѣднiе двадцать лѣтъ, историко-краевѣдческiя названiя: «Купола надъ Вожей», «Что читалъ Государь Николай Александровичъ по дорогѣ въ Екатеринбургъ» и, наконецъ, «Подлинная исторiя Дома Романовыхъ».

На международном книжномъ салонѣ, въ часы дежурнаго присутствiя Салабина при стендѣ ихъ писательскаго союза, одинъ изъ подошедшихъ гостей взглянулъ на глянцевый переплётъ «Подлинной исторiи...», взвѣсилъ её на ладони и хмыкнулъ:

- Однако же... Самонадѣянное названiе!

Злопыхатели всегда найдутся, и потому рядомъ и вокругъ говорившаго раздалось одобрительное ржанiе. Никто книгу тотчасъ не прiобрѣлъ, и на протяженiи салабинскаго присутствiя она продолжала блистать на прилавкѣ.

Предлагать её съ чистой совѣстью людямъ Салабинъ тоже не могъ: это было бы самонадѣянно съ его стороны.

 

                                    (завершающiя страницы рукописи не сохранились)

 

___

 *  Для удобства читательскаго мы будемъ именовать Апостóлополисъ просто Градомъ либо Петроградомъ.      ]

 

 

Смерть Салабина своей внезапностью привела его друзей въ замѣшательство. Еще, казалось бы, позавчера, во всякомъ случаѣ – совсѣмъ на дняхъ, онъ съ ними вмѣстѣ горячился...

Послѣдняя запись въ его дневникѣ осталась датирована за неделю до его ухода:

«Кажется, меня посѣтила душа Люды Ильиной... Подъ утро снилось мнѣ, что вижу совсѣмъ рядомъ её: яркую, какъ спѣлый абрикосъ, весёлую, какъ никогда въ жизни, стройную, какъ... Справа от меня какiя-то люди, какъ будто бы женщины – ужъ точно мнѣ из-за плеча заглядывала женщина, изъ-за плеча моего же, сквозь мои рёбра... Но я отвернулся и другою рукою прижалъ къ себѣ Люду кратким движенiемъ... Вотъ и всё видѣнiе. Но цѣлый день оно было живо во мнѣ, и до сихъ поръ не проходитъ.»

Почеркъ Салабина былъ по-прежнему ясный, чёткiй, и ровный, какъ и всѣ его недавнiя слова и мысли. Какъ говорится, могъ бы ещё пожить. Но въ послѣднее время мы уже не слышали о его какихъ-нибудь планахъ или желанiяхъ, возможно, что и знаки дѣтства получены имъ были неспроста.

 

                 

Молитвенное правило

Геннадiя Салабина

 

Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

 

Господи, Iисусе Христе, Сыне и Слове Божiй, милостивъ буди ми грѣшнаму. (3)

Господи, Iисусе Христе, Боже нашъ, молитвъ ради Пречистыя Твоея Матерѣ и всѣхъ святыхъ, помилуй насъ. Аминь.

Слава Тебѣ, Боже нашъ, Слава Тебѣ.

 

Царю Небесный, Утѣшителю, Дýше истины, Иже вездѣ сый и вся исполняй, Сокровище благихъ и жизни Подателю., прiиди и вселися въ ны, и очисти ны отъ всякiя скверны, и спаси, Блаже, души наша.

 

Святый Боже, Святый Крѣпкiй, Святый Безсмертный, помилуй нас.  (3)

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ.  Аминь.

 

Пресвятая Троице, помилуй насъ;  Господи, очисти грѣхи наша;   Владыко, прости беззаконiя наша;  Святый, посѣти и исцѣли немощи наша, имене Твоего ради.

Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ. 

 

Отче нашъ, Иже еси на небесехъ! Да святится имя Твое, да прiидетъ Царствiе твое, да будетъ воля Твоя, яко на небеси, и на земли. Хлѣбъ нашъ насущный даждь намъ днесь;  и остави намъ дóлги наша, якоже и мы оставляемъ должникóмъ нашимъ;  и не введи насъ во искушенiе, но избави насъ отъ лукаваго.

 

Господи, Iисусе Христе, Боже нашъ, услыши мя, недостойнаго раба Твоего  Геннадiя, и при́зри на мене и на чадъ моихъ, Ростислава, Лидiю, Андрея, вразуми насъ, Боже;  и помяни во Царствiи Твоемъ, Господи, усопшихъ рабъ Твоихъ, родителей моихъ Серафима и Тамару; убiенныхъ и умученныхъ воиновъ и жителей Новорóссiи, Сирiи и Сербiи, Господи, помилуй;  и уврачуй, Господи, болѣзни земныя Церкви Твоея, яко благъ и человѣколюбецъ! Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ.  Аминь.

 

Пресвятая Богородице, спаси нас. Пресвятая Богородице, спаси нас.

 Пресвятая Богородице, спаси нас.

 

О всесвятый Николае, угодниче преизрядный Господень, теплый нашъ заступниче и вездѣ въ скорбехъ скорый помощниче! Помози ми, грѣшнаму и уныламу, въ настоящемъ семъ житiи: умоли Господа Бога даровати ми оставленiе всѣхъ моихъ грѣховъ, елико согрѣшихъ отъ юности моея, во всемъ житiи моемъ, дѣломъ, словомъ, помышленiемъ и всѣми моими чувствы: и во исходѣ души моея помози ми окаянному, умоли Господа Бога, всея твари Содѣтеля, избавити мя воздушныхъ мытарствъ и вѣчнаго мученiя: да всегда прославляю Отца и Сына и Святаго Духа, и твое милостивное предстательство,

нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ.  Аминь.

 

О великiй угодниче Христовъ, страстотерпче и врачу многомилостивый, Пантелеи́моне! Умилосердися надо мною, грѣшнымъ рабомъ, услыши стенанiе и вопль мой,         умилостиви Небеснаго верховнаго Врача душъ и телесъ нашихъ, Христа Бога нашего, да даруетъ ми исцѣленiе отъ недуга, мя гнетущаго.                                                             Прiими недостойное моленiе грѣшнѣйшаго паче всѣхъ человѣкъ. Посѣти мя благодатнымъ посѣщенiемъ. Не возгнушайся грѣховныхъ язвъ моихъ, помажи ихъ елеемъ милости твоея и исцѣли мя: да здравый душею и тѣломъ, остатокъ дней моихъ, благодатiю Божiею, возмогу провести въ покаянiи и угожденiи Богу и сподоблюся воспрiяти благiй конецъ житiя моего.                                                                                           Ей, угодниче Божiй! Умоли Христа Бога, да предстательствомъ твоимъ                           даруетъ здравiе тѣлу моему и спасенiе души моея.  Аминь.

 

О святый архангеле Рафаиле! Всеусердно молимъ тя, буди намъ путеводитель въ жизни нашей, сохрани отъ всѣхъ видимыхъ и невидимыхъ врагъ, исцѣли душевныя и телесныя болѣзни наша, управи жизнь нашу къ покаянiю во грѣсѣхъ и ко творенiю добрыхъ дѣлъ.  О святый великiй Рафаиле Архангеле! Услыши насъ, грѣшныхъ рабъ Божiихъ Геннадiя со чадами и сродники, молящихся тебѣ, и сподоби въ здѣшней и въ будущей жизни благодарити и славити общаго Создателя нашего въ безконечные вѣки вѣковъ. Аминь.

 

Ангеле Божiй, хранителю мой святый! Животъ мой соблюди во страсѣ Христа Бога, умъ мой утверди во истиннемъ пути и къ любви горней уязви душу мою: да съ тобою направляемъ, получу у Господа Христа Бога моего велiю милость. Аминь.

 

О святiи всехвальнiи апостолы Господни! Святiи новомученики и исповедники Россiйскiе! Святiи царственнiи великомученики за Христа и Россiю! Святый преподобне Сергiе Радонежскiй! Святый преподобне Александре Свирскiй!  Святый преподобне Спиридоне Тримифунтскiй! Святый священномучениче патрiарше Ермогене! Святый преподобномучениче Иосифе Монреальскiй! Святый преподобне Серафиме Саровскiй! Святый преподобне Серафиме Вырицкiй! Святый праведне Iоанне Кронштадтскiй! Святая блаженная Ксенiе Петербургская, и вси святiи мученицы, угодницы, избранницы Божiи! Молите Бога за насъ и за Отечество наше Россiйское, за всю Землю Русскую, за всѣхъ православныхъ христiанъ и за мене недостойнаго раба Божiя Геннадiя, со чадами Ростиславомъ, Лидiей, Андреемъ, о ихъже здравiи, вразумленiи и благословенiи молю Господа Iисуса Христа, Бога нашего, о здравiи болящихъ рабъ Божiихъ Зинаиды, Зои, Валентины, Василiя, Станислава, Николая, Андрея, Бориса, Александра, Олега,            рабъ Божiихъ Михаила, Олега, Александра, Александра, Александра, Константина, Алексiя, Нины, Галины, христолюбивыхъ воиновъ Новороссiи,  Сирiи и Сербiи, Анны, Владимира, Бориса, Ирины, Ирины, о здравiи всѣхъ воиновъ Христовыхъ, о возставленiи державы Россiйской и о дарованiи Землѣ Русской православнаго Царя-Избавителя.  Аминь.

 

Достойно есть, яко воистину блажити тя, Богородицу, присноблаженную и Пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнѣйшую херувимъ и славнѣйшую безъ сравненiя серафимъ, безъ истленiя Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаемъ.

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во вѣки вѣковъ.  Аминь.