Порою вещи делятся своими воспоминаниями. Не в пример иным детям человеческим, память у них долгая, и они больше о хорошем помнят.

Стоит у меня на книжной полке украшенная затейливым чеканным узором серебряная ваза. Тридцать лет назад была она белой и блестящей. Но год за годом ваза становилась все темней и темней. Говорят, чем темней серебро, тем оно ценней. Ваза же и прежде была в цене. Потому что удивительный этот сосуд в далекой стране сотворил мастер-умелец, а подарил ее мне человек высокого рода в знак своего уважения. Разумеется, человеческая память, как и это серебро, с ходом времени меняет окраску. Но что сохранилось - обретает высокую цену. Посмотрел сейчас на эту вазу и задумался. И пустились мы с ней вдвоем в воспоминания.

Осенью 1961 года нас троих - поэта Михаила Луконина, переводчика Мариана Ткачева и меня - Союз писателей отправил в длительное путешествие по странам Азии. Задача наша - мир повидать, ума набраться и в разных странах прежние писательские связи укрепить, новые завязать. Путь наш пролегал через Китай, Вьетнам, Бирму, Таиланд, Камбоджу.

Когда мы прилетели в Пекин, китайские писатели нас не встретили и потом встречаться с нами не захотели. По причине того, что отношения между нашими странами тогда крепко испортились. Промаялись мы два дня в Пекине и полетели в Ханой. Вьетнамские писатели приняли очень радушно. Встречались много, беседовали откровенно. Людей повидали, страну. Через десять дней прибыли в Бирму. Там хозяева тоже оказались гостеприимными. Затем должны были заехать в Таиланд, но самолет отчего-то посадки в Бангкоке не совершил, прямиком доставил нас в Пномпень.

Вот что в первые же минуты удивило меня в Пномпене. Только прибывшие пассажиры вошли в здание аэропорта, группа красивых девушек встретила их кхмерскими песнями и танцами. Оказывается, здесь так принято. Очень красивый обычай! Каждый гость, только что ступивший на эту землю, первым делом слышит песни этого народа, видит удивительные танцы, восхищается красотой девушек и свое раскрывает сердце и в приподнятом духе въезжает в столицу. Камбоджа тогда была не обескровленной, изнемогшей, как сейчас, а благополучной страной с открытым приветливым лицом. Эту землю голод и мор обходили стороной. Природа щедро одарила ее.

В детстве, в зимние холода, мечтал я: "Эх, вот бы прямо отсюда, с печки, закинуть удочку в прорубь и ловить рыбку!" В Камбодже из окна дома, стоящего в воде на сваях, закидывал я удочку, рыбу ловил. И поймал. Вот какую страну полпотовцы в крови утопили, ввергли в нищету.

Эти мои записи - не путевые заметки. Оттого, в каких странах какие чудеса мы видели, чему удивлялись, я тут подробно не расписываю. Все, что хочу, - вспомнить один случай, о котором напомнила серебряная ваза.

Как-то вечером, за сутки до моего отъезда домой (товарищи мои еще оставались, мне же нужно было успеть на партийный съезд), нас принял глава правительства принц Нородом Сианук.

Еще днем наш посол проинструктировал нас.

- Он не просто глава правительства, он принц, королевский сын. Во дворце свой порядок, свои ритуалы, так что слишком не вольничайте, держите себя прилично. Вы - советские люди, - пожалуй, тут он больше для Луконина говорил, потому что во время встреч с послом он держал себя весьма независимо. И еще, подчеркнул посол, когда попрощаемся, то к двери уходить надо пятясь, спиной к принцу поворачиваться нельзя, а если еще при этом раза два-три поклонами выразим свою благодарность, совсем хорошо будет; свои подданные, приветствуя его, опускаются на одно колено, но это для нас не обязательно.

Вот такие получили указания. Мы же, как посол сказал, гордые советские люди, чтобы своей страны не посрамить, принцу не три, а все пять раз готовы поклониться. Тут у нас дисциплина крепкая, порядок твердый.

Нас привезли к одноэтажному дому. Посреди зала, улыбаясь, стоит невысокий приятный человек со смуглым лицом. Сделав несколько шагов навстречу нам, крепко пожал руки и широким жестом пригласил к невысокому круглому столу. Там уже - разные блюда, фрукты в вазах, большие бокалы стоят. По втолкованной в нас инструкции мы перед Нородомом Сиануком должны смущаться и мяться в нерешительности. Но так не получилось. Увидев большие, с золотой каймой бокалы, Луконин подмигнул мне. Хозяин держит себя просто. Как уселись за стол, сначала, как дела, как здоровье, расспросил, поинтересовался, какие мы получили впечатления от Камбоджи, и, как тут положено в застольях, поинтересовался, кому сколько лет. Оказалось, что он среди нас самый молодой. Всего тридцать девять ему.

Молодой парень, официант, подошел к столу, разлил по бокалам шампанское и снова отошел. "За здоровье гостей", - сказал хозяин. Не зная, что сказать в ответ, с королями-то и королевскими сыновьями пить прежде не доводилось, мы выпили молча.

- Я очень люблю поэзию. Оттого и вас увидеть захотел. Вы поэты великой страны. На Востоке поэты издревле были в почете. Даже правители с ними считались. Поэты, конечно, народ своенравный, но это естественно. Это монархам своенравными быть не пристало.

Еще раз поднялись бокалы, и еще. Мы тоже решительно вступили в разговор. Луконин за Камбоджу и за самого хозяина сказал тост. Я спросил, с какими впечатлениями он вернулся из Советского Союза. Прошлой зимой он побывал у нас. Открытое лицо принца стало еще приветливее.

- Господин Хрущев оказал мне большое уважение. Все было прекрасно, - и велел парню-официанту принести фотографии. На одной из них он в тулупе с огромным воротником, в большой шапке-ушанке, вздымая вихрь, мчится на летящей тройке.

- К сожалению, у нас снега нет, так не помчишься. На слонах-то вас покатали?

- Покатали, даже на фотокарточку сняли.

- А Ангкор наш, прославленный город храмов в джунглях, видели?

- Намечено, но, к сожалению, мне уже не удастся, - сказал я.

- Вон как...

Долго сидели. Я уже после каждого бокала поговорку вспоминал про то, что прежде, чем войти, подумай, как выходить будешь. Как же мы пятиться будем?

- Вернетесь, господину Хрущеву привет передайте, мы с ним нашли общий язык, - говорит Сианук. Я улыбаюсь про себя: "Непременно, еще домой не заходя, к нему загляну".

Хозяин одарил нас подарками. Мне вот эта самая ваза и досталась. Все поднялись из-за стола. Сианук встал между Лукониным и мной, двумя руками приобнял нас, и мы втроем зашагали к широко открытой двери. Он дошел с нами до увитой цветами веранды. Прямо над головой стоит полная луна. Как и у нас, она светит ярко, словно пульсируя. А звезды здесь другие, по-другому расставлены и иначе плывут. Принц, прижав сложенные руки к груди, попрощался еще раз, мы, повернувшись к нему, поклонились и сели в стоящую возле веранды машину.

Таким образом, советы и инструкции, полученные от посла, оказались излишними. Мне же слова "очень люблю поэзию", сказанные искренне, а не из праздной любезности, душевная чуткость высокородного принца и просто воспитанность тамошних королей запомнились навсегда. Тем более, что в своей-то стране маленький вельможа, как говорится, над вилами лопата, иной раз даже из-за стола не вставая, протянет тебе руку. Если еще протянет.

Когда вернулись в гостиницу, раздался телефонный звонок. Звонил из нашего посольства переводчик, который был с нами у Сианука.

- Завтра к шести утра надо быть готовыми. К этому времени будет ждать самолет, - сообщил он.

- Так ведь мой самолет только в семь вечера.

- Это самолет принца с его экипажем. Он предлагает вам слетать в Ангкор. До полудня успеете обернуться. Если, конечно, согласны.

Где уж тут не согласны! За пять-шесть часов мы слетали и увидели одно из чудес света - рукотворное чудо, город храмов Ангкор. Слова принца: "Я очень люблю поэзию. Даже правители считались с поэтами", - тут же получили свое подтверждение.

На партийном съезде, когда снимались на общую фотографию, я лицом к лицу столкнулся к Хрущевым. Можно было и привет передать. Но удержался. Он выглядел рассерженным, что-то брюзжал. И от моих слова мог просто отмахнуться, а то и унизить меня. Человека унизить ему ничего не стоило. Нрав его был известен.

...Как уже сказал, у вещей память долгая. Гляну на почерневшую серебряную вазу - и у самого память обновляется и светлеет. Словно полная луна плывет в голове.