Что творится на планете Земля? Она мчится с невероятной скоростью между звёзд, планет и галактик в красиво устроенном космосе. Но Землю вдруг охватило волнение. Людской ураган, бурлящая толпа вдруг стала рушить земной космос, порядок, строй народных обстояний, казавшихся незыблемыми. Почему люди вдруг поддались дьяволу, позволили, чтобы в них вселились бесы? На площади и трибуны выскочили вдруг прямые воплощения дьявола, объявившие сами себя народными вождями. Почему попустил это Господь? Значит нужно? Но зачем?

*

Большевики пели:

Мы старый мир разрушим до основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем.

 

Почему народ поверил абсурду: разрушить страну до основанья? С людьми вместе.

Наверх всплыли те, кто были ничем, ничто, ни что же еси. Остальные – «бывшие». Их надо совсем сделать бывшими, превратив в несуществующих. Уничтожить цвет нации. Так возгласили вожди, сами из «бывших» превратившись в палачей: Троцкий, Ленин, Свердлов.

 

 

*

Мог ли князь Дмитрий «считаться со временем», т. е. лакействовать палачам?..

Тогда скройся, сын царских генералов, монархистов.

Но нет: публично демонстрирует свою бывшесть.

Жди, князь, расплаты за гордость, грянет вскоре, как выстрел чекиста.

*

 

Ольга, чуткая Ольга, в тревоге: муж меняется на глазах. Мы помним: совсем недавно князь легко, свободно, открыто шагал по нашей грешной планете. Убегал вглубь себя в погоне за мыслью. Улыбка: поймал! А сейчас? Видим: если улыбка, то редкая, как лес после порубок, то грустная.

На глазах князя рушится Россия: то, что было смыслом его жизни – монархия, культура, строй общества…

Всплыла мысль: сознательно губят дух России, характер русских, сформированный православием.

*

 

Вот новость, господа-товарищи: гражданам самим защищать своё жалкое личное имущество. От кого? От своих властей.

 Князь Дмитрий и Ольга бредут под мокрым апрельским небом. Зябко. Они теснее прижимаются друг к другу. Так теплее. Добредут до угла своего особняка, превращённого в коммунальные соты, поворачивают обратно – до следующего угла. Назад! Снова да ладом вдоль. И так всю ночь. Бессонница? Нет! Бессонница – благородное состояние – плод культуры.

Они в карауле. Свалилась на голову их очередь. Караулят дом от большевистских бандитов. Если что – кричи, буди всех, выбегайте все на защиту своего жалкого скарба, ещё не отобранного большевиками «для нужд народа» – у самого народа. Вот так, понимай, как знаешь то, что немыслимо понять.

Теснее и ближе притираются друг к другу муж и жена. В сущности, они молодожёны. Хотя – это слово не вяжется с князем: сверхсерьёзен. Между тем князь – сухарь и строгая душа – ощущает в себе новое состояние: теплоту и даже горячность к Ольге, Своей Лёле, Лёленке. Сама эпоха, время, ощетинившееся против них вокруг и рядом, прижимает друг к другу их тела и души. Оттаивает горда душа князя.

Князь:

– Раньше бежали на Дон, к казачьей вольнице. Теперь – в бандиты. Казаки защищали Русь, царя, православие от вечных врагов России. Теперь большевики вооружают людей против своих соседей, даже родных. Неплохо придумано: народ своими руками душит самого себя.

*

– Но что это значит, Лёля? Почему? Зачем? Чую: большевики, иноплеменные и свои, русские, науськаны неизвестными мне мировыми силами против Руси. Православие им – кость в горле.

Откуда это моё?

Когда-то невидимую планету вычислил математически: возмущала соседние. После увидели.

Я вычислил логикой – где-то и она может пригодиться – есть невидимые мировые силы. Слуги антихриста. Грядёт антихрист, как предсказано в Писании. Пока – лишь пробует свои силы.

Знай и берегись.

– Я давно говорила: ты гений.

– Чур-чур меня! Несчастье давит на мысли. Несчастье выносит догадки из души наверх.

*

Ольга успокаивает мужа:

– Это ненадолго.

– Надолго, – князь хмуро, – Кризис духа народа. Начался давно. Чем дальше, тем хуже.

*

Ростовцевы с тревогой видят: вооружённые отряды целыми днями маршируют по улицам и площадям.

*

Весной ещё новь – молодые физкультурники со знамёнами и большевистскими плакатами: «Да здравствует мировая революция! Да здравствуют вожди мирового пролетариата Троцкий и Ленин!»

Это 1 мая, большевистский праздник Международный день Труда, единства трудящихся планеты. Вот такие масштабы.

Дмитрий Сергеевич Ольге:

– Большевики не о пролетариате думают, пролетарии, если такие есть, заняты мелкими интересами, не политикой. Под этим праздником скрываются интересы мировых групп.

*

Как много стало громкоговорящих: кругом митинги.

В праздник на улицы и площади хлынули колонны оголённой молодёжи, наконец-то освободились от одежд.

Молодые мужчины и женщины с одинаковой короткой стрижкой под затылок, в одинаковых белых майках, чёрных сатиновых коротеньких трусиках, белых парусиновых тапочках, освежённых зубным порошком, в спаянном единстве безликих существ двигаются в тишине мерным шагом, под мерный рокот ступающих ног огромной машиной, мощной, бездумной, неодолимой, сметая всё на своём пути.

На смену параду молодёжи семенила реденькая кучка людей.

Большевики призвали народ выйти на демонстрацию. Но патриарх Тихон распространил сообщение, что демонстрация состоится в иудейскую пасху, участвовать в ней – грех. Потому пришла лишь кучка большевиствующих атеистов.

Ольга Николаевна мужу:

– Мы видим возврат человечества назад, к старту, нулевой черте, или наоборот люди напрямую маршируют к обрыву, краю смертельной бездны, вратам последнего Божьего Суда над человечеством.

*

 Солнце сверкает в окнах аудитории, стелет перед кафедрой длинные солнечные ковры. Весь воздух комнаты от потолка до пола светится, и в нём превратились в призраки – профессор и его слушатели. Всё стало ненастоящим, объёмной картиной иного, неведомого мира. Картина застыла – так было и будет тысячи и тысячи лет.

И Дмитрий Сергеевич, как тысячелетний мираж, стоит рядом с кафедрой.

После беседы студенты так же окружают князя.

Только в сторонке, недалеко у стены, стоят два студента с хмурыми лицами, ждут, когда схлынет кучка студентов от князя. Князь боковым зрением видит их, они тревожат его.

Студенты сыпят вопросы, что, почему, надолго ли. Опасные вопросы. Но ответы князя ещё опаснее. Дмитрий Сергеевич говорит студентам то же, что Ольге. Но почему так, думайте. Я тоже буду думать. Пока не знаю.

Студенты растворились в потоках солнца и волнах времени. Те два – от стенки к князю, тихо ему:

– Не приходите больше сюда. Не приходите! И в сентябре не приходите. Профессоров берут прямо в аудитории, уводят под конвоем, и те исчезают навсегда. На днях взяли профессора Богоявленского, его отец священник, и того тоже взяли.  Князя Ставронского красноармейцы грубо вытащили из его особняка, избили – а ведь он пожилой человек – и тут же застрелили.

*

 

 

Схватили купца Боткина, у которого Ростовцевы брали чай. На днях недалеко от его лавки Ольгу остановила женщина. «Не ходите туда. Купца убили, лавку разграбили».

Ранили сына их бывшего управляющего, сына крестьянина, кстати.

Кольцо опасности вокруг Ростовцевых сжималось.

*

Вождями уголовников князь Дмитрий называл Троцкого, Ленина и Свердлова.

Большевики поддержали возникший стихийно закон толпы. Садисты пользовались этим, убивали первых встречных.

Прохожие, заполнявшие улицы, их стало больше, чем раньше, резко изменились. В большинстве своём совсем другие лица: грубые черты лица, обросшие, неопрятные, порой красные от пьянства, шагали, как хозяева, самодовольные, часто злые, с презрением и злобой смотрели на таких, как князь и Ольга, – «буржуев», эксплуататоров.

Огромная баба, красное лицо, пьяная, кричит на всю Тверскую: «Бейте буржуев, режьте их, стреляйте в них, кровопийцев, кусплотаторов наших!»

 Желающих стрелять хватало. Там и сям – солдаты с винтовками, матросы, обвешенные пистолетами и револьверами в кобурах, как ёлка под Новый Год. Часто пьяные, неуправляемые собой, смотрят зло, готовы в любой момент убить «буржуя». И убивали. Расправы поощрялись «вождями». Коротышка Ленин заявлял: соревнуйтесь, пролетарии, рабочие и солдаты, кто больше убьёт или посадит в тюрьму «эксплуататоров». Князь Дмитрий не мог понять, как власти могли призывать к беззаконию, к убийству прямо на улицах, к стихийным расправам. Да, разуму такое недоступно. Видно, бесы вселились в большевиков и в их вождей, как предсказал когда-то Достоевский.

Ростовцевы стараются не появляться на улицах без особой надобности.

 Скрылись во флигеле.

*

Но в столицу приходилось наведываться: продавать вещи, драгоценности, картины, чтобы покупать продукты.

В июле – страшная весть. По приказу Ленина и особенно дьявола воплоти, как лицом, так и сущностью – Якова Свердлова, приказавшего проявить особую жестокость, уничтожить всех вокруг императора.

Большевики зверски, варварски казнили царя, освящённого Богом, Николая Александровича и всю его семью. Девушек, ребёнка! Как осмыслить это?

И даже его спутников, не желавших оставить славного человека. А ведь он просил их покинуть его, понимая, что рядом с ним они в опасности.

Ольга впервые видела мужа охваченным такими бурными чувствами.

– Не могу! Не могу! Как жить! Всё погибло! Нет России. Это не Россия. Что они сделали с Россией, преступники, бандиты, уголовники! Не люди они! Не люди! Дикие кровожадные звери!  Не могу служить такой России! Не могу! Уедем, Лёля. Через Финляндию.

Ольга обняла мужа, крепко-крепко прижала к себе, будто стремилась удержать его душу в его теле. И через минуту:

– Да, ужасно. Невыносимо.

И отпустив Дмитрия:

– Если ты так решил, я с тобой, хоть на Северный Полюс. Но… На Западе ты едва ли сможешь творить. Верю в силу твоего духа. Будем служить. Я с тобой.

Князь молчит, голова опущена. И наконец:

– Ты умная…  Я, я виновен в том, что творится в России. И не спорь, виновен! От вины не убежишь и на Северный Полюс. Каюсь: виновен! Каюсь, каюсь. Прости меня, Господи!

Ольга трижды перекрестилась перед иконой. И перекрестила Дмитрия Сергеевича.

*

Самая трудная обязанность человека – жить.

Умные смеются смехом отчаяния: как нас провели – вытолкнув жить в этом мире абсурда.

Прости нас, Господи, за ропот. Как Ты, а не как мы.

*

Приближалась осень. В этом году она была холодной.

Александр Блок в те дни писал:

Ветер, ветер на всём белом свете.

*

Ростовцевы в очередной приезд для обмена вещей на продукты вышли на улицу посмотреть, что происходит.

Прошли на Тверскую. Народу уйма. Казалось, весь город высыпал на улицы и площади.

 Ольга надела на голову не кокетливую шляпку, которая ей так шла, а платок, как ходят «простые» люди. Из-под платка выбивались её роскошные локоны, светлые, крупные, как пружины. Они падали на лоб, на спину. И князь Дмитрий любовался ими. Сам он одет, как обычно, в форменную шинель преподавателя университета с нашивками, на голове – форменная фуражка. Ольга окинула его взглядом, но промолчала.

Пристроились к зевакам недалеко от подъезда, там, где князь в совершенно другом мире первый раз прощался с Ольгой.

 Ольга запрятала свою руку под рукой Ростовцева, тесно прижалась к своему мужу.

 Одеяние князя Дмитрия свидетельствовало о принадлежности их хозяина к «буржуазно-помещичьему классу», как выражались большевики, классу, который подлежал уничтожению, поскольку все его представители нещадно эксплуатировали трудящиеся массы, жили за счёт их рабского труда. Такое абсурдное представление заполняло большевистские газетки, звучало со всех трибун. Умышленно не говорилось, что дворяне были военачальниками, защитниками Отечества, успешными государственными деятелями, писателями и учёными. Большевики стремились захватить их роль в государстве и, конечно же, их собственность. Ради этого прикрывались словами об эксплуататорах, их собственность обещали передать народу. Как известно, прежде всего они обеспечили себя. Хотя в большевистском движении были и честные последователи идеи жить, как массы (любимое слово их вождя, дворянина по отцу, по матери разночинца-иудея, перекрестившегося в православного, – Ленина).

Дмитрий Сергеевич несколько вызывающе демонстрировал свою принадлежность к «эксплуататорам». Аристократическая честь и гордость не позволяли унижать свой род приспособлением к террористам, захватившим власть.

Известно выражение нашего великого поэта «напрасно спорить с веком». Но именно те, кто «спорит с веком», и двигают время.

Ольга забеспокоилась, потянула мужа за руку:

– Уйдём, уйдём от греха подальше! Опасно.

– Посмотрим немного на лицо нашего века, – князь.

Выходец из буржуазной семьи, но названный большевиками пролетарским писателем – Максим Горький (Пешков), мастер афоризмов: «Если враг не сдаётся, его уничтожают», – плакат с его словами плыл над толпой. Но большевики-террористы уничтожали и тех, кто «сдаётся», на всякий случай, а скорее для того, чтобы уничтожить как можно больше русских. Формула Горького выразила целую эпоху, которая охватила весь  XX век и хлынула в век ХХI.

*

Может быть, князь не хотел позволить себе испугаться опасности? Это, как говорилось, очень скоро скажется на его судьбе.

*

Зеваки толпились на тротуарах с обеих сторон Тверской. А между ними…

Князь зажмурил глаза, открыл – то же самое: казалось, это не действительность, а сон, искажённое видение помутившегося сознания. Вот только что по широкой Тверской, главной столичной улице, катили редкие экипажи с внушительными кучерами на облучках и солидными седоками, хорошо одетыми, спокойными. Иногда пробегали первые автомобили, чуть лишь быстрее карет, по тротуарам проходили редкие неторопливые прохожие, тоже прилично одетые, независимо от социальной группы: дворяне, разночинцы, рабочие, крестьяне. Сегодня на улицу, как река в половодье, несущая на себе льдины и всю грязь, вмёрзшую зимой, хлынул серый поток, сметая всё на своём пути. В мираже плывут грузовики один за другим, плотно забитые серыми шинелями, над которыми щетинятся штыки. Потоки людей походят на чешуйчатого змия из сказок. Открытые автомобили, набитые чёрными бушлатами в патронных лентах крест-накрест, с винтовками со штыками – между колен. За ними – серые шинели, над серыми байковыми шлемами колыхаются штыки, тяжёлый мерный ропот подошв, как ропот моря в непогоду. Москва вооружилась. Против кого?

Вдруг между шинелями и грузовиками прорывается толпа людей, плохо одетых в серых одеждах, образуя бурный серый поток. Над ним плещутся красные полотнища с белыми буквами: «Смерть буржуям! Смерть эксплуататорам трудящихся! Смерть врагам народа! Увидишь врага – убей его! Да здравствует революция! Да здравствует Ленин! Да здравствует вождь народов Троцкий!»

 Тяжёлый, чёрный сон России. Проснётся ли она когда-нибудь? Невольно вспоминаются слова великого дворянина:

Ты проснёшься ль, исполненный сил,

Иль судеб повинуясь закону,

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?

 

*

 В те дни по улицам ходили одиночками вооружённые бородатые мужики с тяжёлыми злыми взглядами, посматривая на прохожих.

«Убей своего врага! Грабь награбленное!» – призывали вожди большевиков. «Убивай без волокиты буржуазных судов!» – заявил Ленин.

Вооружённые бандиты стали неуправляемы. Росла неприязнь к большевикам.

«Власть народу! Мир народам! Земля крестьянам!» – кричали их плакаты.

 Князь:

– Всё врут. Мира не будет, будет жестокая война власти со своим народом. Землёй будут управлять они, а не крестьяне. И никому эти бессердечные разноплеменные большевики власти не отдадут – ни рабочим, ни крестьянам.

Стоявший рядом с князем мужчина взглянул на князя и быстро отошёл на несколько метров. Могли арестовать только за то, что слушал крамольные речи. Такие были порядки в то время. Диктатура пролетариата! Якобы. На самом деле – большевиков, большей частью интеллигентов и не русских.

– Воплощения дьявола! – продолжает князь. Ольга попросила его говорить тише, только ей на ухо. Но князь уже замолчал, и они покинули Тверскую. Ехать в имение поздно. Решили в Москве сходить в храм на вечернюю службу, а утром причаститься.

*

Начиналось предзимье. Кончились дни золотые. Ледовитый дохнул на Москву.

И не ветер. Само время потемнело, помрачнело и опустилось на крыши домов, на головы людей. Время сгустило всё тёмное, мрачное и опустило его на землю, само время металось по планете, густое и серое.

Неприятный ветер проходит сквозь одежду, пронизывает тело. Но люди высыпают на улицы и площади городов больной планеты.

На дворе стоит осень 1918 года.

*

Стемнело.

Спасский храм на Никольской недалеко от Кремля. Кремль стоит без света, тёмный, с закрытыми крепко воротами. Тучи, сырость, мрачный Кремль, душа сжимается.

В храме горят только свечи. Народу много. Хор поёт тихо, но душевно. Служит отец Корнилий, невысокий, щупленький, в чём только душа держится.

Всё привычно, как всегда, Дмитрий Сергеевич стоит рядом с Ольгой, их души сливаются в одну, общую и вместе с молитвами, с голосами хора устремляется к куполу храма и в небеса. Душа успокаивается, наполняясь благостью, добротой.

И было хорошо.

*

Князь Дмитрий и Ольга, сидят – греются чаем.

Князь задумался.

– Порча духа, может быть. Порча духа народов. Когда это началось, не знаю.

Ольга:

– Когда Адам и Ева сами решили стать богами: «Будем, как Бог».

– Интересная мысль. Да, тогда люди одичали. Начинайте заново, велел Бог. Совершенствуйтесь, по образу и подобию Того, кто есть любовь, благо, добро. Человечество медленно движется к этому образу, срываясь и впадая в дикость. А вот почему именно Россию распяли на кресте? Божий урок?  Да, похоже на апокалипсис. Ещё шаг к нему. Всё это, Лёля, лишь рабочие гипотезы. А что на самом деле настигло нас, Бог весть.

Ольга:

– Вопросы непосильны для людей, видно.

Князь замолк. И оба погрузились в долгое молчание, как в безмолвие бытия. И куда-то в свои глубины.

Князь Дмитрий:

– Возникло познание, чтобы самим стать богами. Наука от борьбы с Богом. Моя тоже, социальные ритуалы – тоже. Жизнь человека и общества определяется тем, какая ипостась в них преобладает –духовная или телесная. Большевики внедряют телесную.  Ах, Лёля, как редко во мне вдруг – всплеск благого. Глубинное, интимное, доброе – дух оживает. Часто благодаря тебе… твоей чистоте. А обычно раб не Бога, а беса. Сегодня в людях расцвело семя Люцифера, оно над всеми. Толпа, извивающаяся на Тверской, – как мифический Змий, извивается всеми члениками.  Вдруг всплывает в душе трагическое раздвоение. До боли в груди.

Ольга:

– Страшно, мой свет.

Князь:

– Попытаемся чаще опираться на Бога в нас.

*

То время бесследно исчезло. Но из него выросло наше. Тогда шла проверка людей на человечность в особенно тяжёлых условиях для выживания. Время показало, какие мы с вами существа.

*

Возмездие князю за гордыню наступило скоро.

Вечер в Москве. Днём, по настоянию Ольги, продали форменную одежду князя. Расставание князя с нею было нелёгким. Его жизнь, его суть.

Князь видит себя в зеркале в «простой» одежде и кепочке. Поморщился. Его уже нет. Остался тот, что по ту сторону стекла.

Супруги пьют чай.

Неожиданно стук в дверь. Князь и Ольга переглянулись. Без слов поняли друг друга: они?

 Князь идёт к двери, собрав в кулак свою волю. Открывает – перед ним чекист. Он выявился, материализовался из тьмы коридора. На лице князя не дрогнул ни один мускул.

Чекист:

– Не пугайтесь, Дмитрий Сергеевич, я ваш бывший студент, Михаил Сёмкин.

– Проходите, пожалуйста.

Сёмкин был небольшого роста, одет во френч защитного цвета с красными квадратиками в петлицах, защитные галифе и форменная фуражка. На поясе – кожаная кобура с пистолетом. Среди этого небольшое круглое лицо с прямым носом, маленькими круглыми глазами, но с цепким взглядом.

Их встречает Ольга с тревогой в лице.

– Познакомься, Лёля, Михаил Сёмкин, мой бывший студент. Приготовь чая для гостя.

*

 Сёмкин, оказалось, с уважением относится к своему профессору. Сообщил, что готовятся новые списки «бывших» для ареста и расстрелов. Ростовцевым нужно немедленно исчезнуть далеко, в глуши, где их не знают, скрыть своё происхождение. Он уже выправил профессору документ, что он учитель истории, а Ольга Николаевна – учитель литературы в московской школе. Вот только, простите, фамилию я вам сменил. Знаю, вам неприятно это, но жизнь ваша, Ольги Николаевны и, надеюсь, будущего сына несравнимо ценнее. Ваша фамилия вписана во все учебники, в новых не совсем, скажем мягко, доброжелательно. Себя спрячете, фамилию не спрятать. Сын царского генерала, участника белого движения, хотя не поддержал его, но был. Только подумайте. Вы как учёный будете востребованы когда-нибудь нашей страной. И дал я вам фамилию Ишимцев. Кто знает, может быть, настанут времена, и вы вернёте фамилию своего рода. Я выбрал вам место в Омской области, не слишком близко от Москвы, но и не слишком далеко, в только что организуемом районном центре, куда съедутся люди, в большинстве своём не знающие друг друга. А фамилия от реки Ишим показывает, что Дмитрий Сергеевич из этих мест. Река и город того же названия находится чуть севернее.

Когда Сёмкин сказал «ради сына», сердце Ростовцева дрогнуло. Да, надо спасать, и жалко, что сын потеряет фамилию рода. Но вернёт, вернёт! Будут времена. Прошлое святой Руси оценят. Князь не стал возражать, чем обрадовал Сёмкина.

Сёмкин официально позвонил в областной комиссариат образования и сообщил, что Ишимцева, московского учителя, посылают к ним для усиления образования и что он проедет прямо в Большереченск. Пусть там приготовят квартиру.

 

Звонок из ЧеКа был законом в то время, когда законов не было.

– Соберите самое необходимое для отъезда, а я привезу вам билеты на поезд завтра вечером. В тот же вечер вы должны исчезнуть.

«Ишимцевы» поблагодарили Сёмкина. Ольга – с большим пониманием и чувством, чего это стоила Сёмкину: он рисковал не только службой, но и жизнью.

*
 Ростовцевы собрали необходимые вещи во флигеле и к вечеру перевезли их в Москву.

Прощались с Маланьей, как с близким родственником, обнимались, Ольга прослезилась, Маланья тоже.

Окрестные жители знают, что она слуга господ. Как на это посмотрят большевики?

Князь Дмитрий оставил ей часть денег, надеясь на зарплату в Сибири, только на дорогу хватило бы. Сказал:

– Спасибо тебе за всё – и за любовь к нам и за помощь в быту. Когда кончатся деньги, продавай всё: картины, ковры, мебель. Жизнь дороже всех вещей на свете.

Уже наступили сумерки, когда они на извозчике отправились в Москву. Маланья провожала их за воротами, ещё раз обнялись, Ольга махала рукой до тех пор, пока Маланья скрылась в сумерках. Понимали, что прощаются навсегда с этой доброй и верной семье женщиной, к тому же умной.

Маланья исчезает не только в сумерках, но и из нашего повествования навсегда.

Спаси тебя, Господь, скажем вслед за Ольгой.

*

Михаил Сёмкин принёс билеты, пожелал хорошо устроиться. Ростовцевы горячо поблагодарили спасителя.

– Подвода за вами придёт, когда совсем будет темно и безлюдно. Поезд отправляется сразу после 24 часов.

*

Поздним вечером к подъезду Ростовцевых подъехал извозчик. Из подъезда вышли Ростовцевы с вещами. Возвращались несколько раз. Вещей было немало. Надо взять одежду на все сезоны года: в те времена это всё было трудно купить. Как говорил Б. Л. Пастернак, в дни господства материализма материя исчезла из магазинов. Да и какая там ещё будет зарплата. Увязали картину с изображением их имения: среди деревьев белеет дворец. Застывшее прошлое, оставшееся дорогим.

Колёса телеги стучат железными ободьями по мостовой. Тревожный звук во мраке улиц. Крохотный осколок тающего в земной тени месяца сиротел над крышами.

Подъехали сбоку, ближе к перрону Казанского вокзала. Возница помог перенести вещи в вагон.

Поезд назывался курьерским. Он шёл с большей скоростью, чем даже скорый, поскольку имел мало остановок. Двухместное купе называлось мягким: в нём мягкие диваны, а не из голого дерева. Попасть на такой поезд и в такое купе было трудно. Но – чекист… Поистине княжеский комфорт. Ростовцев, уже привыкший жить в трудных бытовых условиях, удивился и оценил это обстоятельство. Он с грустной улыбкой сообщил об этом Ольге.

Ехал уже не тот князь, который стоял у кафедры на конференции в начале повествования. В груди поселилась постоянная тревога, а сам он стал проще, гордыни как не бывало. Но остались в нём и княжеское со всеми атрибутами государственного человека, и знания, и высокая культура.

Поезд на всех парах вылетает из столицы. Будто радуясь воле, паровоз выпустил пар в гудок, и густой звук разнёсся по окрестностям. Курьерский поезд мчится по просторам России, пересекает реки, сёла, городки и города, перемахивает через Камень – Урал. И замер на Омском вокзале.

Ростовцеву повезло: быстро нашёл извозчика, обнаружился даже носильщик. Вещи перегрузили в телегу, застеленную соломой, и – садись, княже, соломка подстелена. Узнав, куда ехать, возница сообщил: приедут затемно. Даже луны не будет.

Ростовцевы оглядывают новые места. Кажется странным, что не густая тайга, а лесостепь расстилается кругом. Селения попадаются редко. Фадино и Боброво, сообщает ямщик, начало положено. Фадино – это лишь один дом, Боброво в полкилометре – другой дом. Тоже удивительно – дом – деревня, имеет название как населённый пункт, хотя населён по одной семье в каждом.

*

В Большереченск прибыли в полном мраке. Посёлок спит. Подъехали к двум школьным зданиям, белевшим известковыми стенами.

Князь вылез из телеги.

Тьма сжала тело, душу и сердце. Ростовцевы вступают в совершенно новую жизнь. Казалось, старая оборвалась грубо, резко и абсолютно. И они, Ростовцевы, уже совершенно не те люди, что совсем недавно сидели в комнате князя и пили чай, рассуждали о судьбе России.

 

И жизнь, что прожита с рожденья,

Осталась будто за чертой.

До октября 17 года у князя была ясная цель жизни, будущее просматривалось далеко вперёд. Теперь жизнь оборвалась не только позади, но и впереди. Впереди вот эта тьма, полная неожиданностей. Они в другом времени, в другой стране, другие люди.

Ольга наполнилась не тем, чем жила её душа в доме на Тверской. Вот теперь она стала действительно современной, вобрав в себя все проблемы и тревоги века. Прибавилась ещё одна тревога – за любимого мужа. Исчезла ли опасность? Не настигнет ли расправа и здесь? В те времена опасно везде. Женское сердце – вещее сердце.

*

Всё смешалось в русском урагане. Толпы людей на улицах и площадях, авто, набитые вооружёнными людьми, солдаты, матросы, вожди, наполеончики всех уровней, ораторы на всех трибунах, физкультурники в трусиках, красные знамёна, плакаты на красных тряпках, зеваки, – всё несётся, как стремительные тучи в грозу. Люди! Остановитесь! Подумайте! Куда там! Летят, как палые листья в осень, в пустоту, в пропасть, в гибель…

Люди, нет вам покоя на Земле.

*

 Ростовцев подошёл к двери в конце более старого здания. Постучал в окно. Через минуту вспыхнул свет лампы, заметался по окнам. Дверь открылась.

– Я Ро… Ишимцев, – представился князь.

– Ждём, ждём. Я директор, Борис Иванович. Минутку, провожу вас к вашей квартире.

Квартира – в соседнем здании школы, оно поменьше и новое. Подвели лошадь к крыльцу, высокому, светлому, пахнувшему свежевыструганными досками из сосны. Новый, но приятный запах.

Борис Иванович зажёг лампу в доме, помог перетащить вещи, отпустили возницу. Ростовцев проводил его с благодарностью, пожелал счастливого пути.

– Спасибо. Утром обниму жёнушку, – улыбнулся возница. Тряхнул вожжи, и лошади трогают с места телегу. Ещё одна неожиданная встреча и быстрая потеря.

Шевелёв – фамилия директора – показал бачок с водой, умывальник, вода в нём налита.

– Жена приготовила вам два полотенца. Как только приведёте себя в порядок, сразу к нам, небольшой ужин, чай.

– Уже поздно, – возразил Ростовцев. – Мы вам помешаем отдыхать.

– Вы в Сибири. Тут свои законы. Гость – святой человек. Когда бы ни приехал, что есть в печи, на стол мечи. Мы всегда рады гостям, тем более – новым знакомствам. Жду…

Шевелёв ушёл. Собирались быстро, чтобы не задерживать отдых директора и его жену. Но успели заметить: две постели, обе застелены бельём.

– Чудо! – сказал Ростовцев.

– Душа радуется. Какие люди! – Ольга.

Так началась жизнь … назовём их новым именем, Ишимцевых в Большереченске.