Утро следующего дня. Попытка восстановить порядок дня, как в Москве: молитва, зарядка, чай.

Но где же мы, в каком пространстве? Пойти оглядеться. Отец-генерал, помоги ему, Бог, сказал бы: на рекогносцировку. Дмитрий Сергеевич неторопливо шагает «прямыми ногами» по главной улице села. Такой разнобой домов! Вот «хата» под соломой. Дальше большой дом с надворными постройками. Казённые здания, белые, под железом. Около – глинобитная землянка – обмазаны жёлтой глиной стены и даже крыша.

Удивляет москвича: как мало людей на улицах с обеих сторон. Встречные здороваются с ним.

Бежит допотопный грузовик, рычит в усы, погромыхивает на кочках.

Редкие одиночные тополя у домов перешёптываются с небом.

Тёплый, мягкий воздух облекает его, расслабляет. Казалось, с небес течёт само добро и зло невозможно здесь.

И вдруг перед ним Иртыш. Древний могучий.

Сюда и стремился.

Спустился к берегу.

 

Какие пространства, таких не видно в Москве – высокие, как скалы, дома, в имении высокие древние деревья, леса вокруг застят просторы планеты. Только угадываешь их воображением.

Пространства по Иртышу, за ним безграничные до далёкого горизонта, подчёркнутого узкой синей полоской, кажутся опорой самой трансцендентности. Время и бытие здесь живут, дышат обнажённо. Травы у берега, чуть тронутые лёгким движением мягкого воздуха, растут из вечности. Они – она.

Чудо! Чудо! Надо привести сюда мою Лёлю.

*

А его Лёля сейчас – полководец кастрюль и сковородок.

Быстрая в движениях, он не умела ходить – бегала, чуть склонив голову в бок, рассекая ею воздух. Только с Дмитрием Сергеевичем двигалась размерено, вынуждено, как стреноженный конь. И то дёргалась, рвалась вперёд, на приступ – генеральша.

В кухне хватает кастрюли, сковородки, поварёшки так, что стоял грохот: что-то летит на стол, пол, что-то ловит на лету.

Обнаружила в чулане полмешка картофеля, шмат, как здесь говорят, солёного свиного сала. Что с ним делать, узнает потом: есть, очень сытно и полезно, и жарить на нём картофель. Ну, что же это! Какие они сибиряки! В кухне на полке обнаружились пакет с мукой и другой с пшённой крупой, пачка соли, каравай домашнего хлеба. Вот и постное масло непонятного запаха. Потом узнают: рыжиковое. Вкусное. Всё есть для готовки обеда.

Потом «Ишимцевы» – Боже, что за имя! – покупают в магазине, а что только на рынке в воскресенье, или прямо у крестьян: мука, масло, молоко, картофель. Шевелёвы дадут адреса.

– Спасибо тебе, Маланья, – Ольга, – научила готовить разную всячину. Растопила, хотя и не без труда печку.

Хлеб в магазинах здесь не продают, надо печь самим в русской печи. Маланья и этому научила. Вот так, тех, кто нас учит творить, помним до конца жизни. А может быть, и там, в ином царстве.

*

Да, казалось, зло под этими небесами и среди этих людей невозможно. Но зло не преминет появиться, бесы не дремлют.

Где люди, там и зло.

Знаю, и в тревоге жду: откуда выпрыгнет бес?

*

К Ольге Николаевне забежала Софья Иосифовна, жена Бориса Ивановича. Спросила, не нужно ли чем помочь.

– Спасибо, спасибо! И так много помогли.

Софья Иосифовна увидела на столике иконы. Сказала: уберите. Помолитесь и спрячьте. Вдруг кто-нибудь донесёт. Учителям быть религиозными не положено.

Спасибо, предупредила. Убрали.

– И картину с собой привезли. Похоже на дворянскую усадьбу. Они обычно были красивыми.

Картину своего имения Дмитрий Сергеевич повесил в большой комнате, «гостиной», над диваном. Немного прошлого, родного всегда с собой.

*

«Ишимцев» понимает, коллеги ждут объяснения, почему здесь, не в столице.

*

Унижение! Унижение! Какая низость: надо лгать. Ложь во спасение – всё равно ложь. Взять и крикнуть правду. Прямо в вопрошающие глаза учителей: не Ишимцев я, бежал, бежал от расстрела.

Но – внятно, кратко: помочь, побывать в местах своего рода: Ишим. И т. д. Закончил, подходит к окну, отвернувшись барабанит пальцами по подоконнику.

*

Для большинства учителей объяснение Ишимцева показалось убедительным.

Но появится и тот, кто заподозрит неладное: чужак, «не наш». Кто? Надо выяснить.

*

В октябре восемнадцатого года в Омске происходит переворот: адмирал Колчак. Князь знает его как выдающегося учёного. Колчак продержался всего год и два месяца. Большевики численным превосходством надавили на него. Колчак отступил вглубь Сибири.

*

Закончилась братоубийственная война. В школу прислали «героя» бесславной войны, его имя Прокопий Федотович Величко.

 Прокоп сразу стал подозревать, что Ишимцев бежал от «заслуженного» наказания.

 Величко носит орден Красной звезды на груди грубошёрстного, вечно смятого пиджака. Серая рубашка с чёрным галстуком и мятый пиджак вызывают неприятное чувство у князя. К тому же, по его понятиям, «герой» просто бандит, убийца – убивал русских, цвет России.

Величко командовал небольшим подразделением в Первой конной армии С. М. Будённого, слыл злым и активным рубакой.

Величко после войны закончил рабфак. Там он корявым почерком делал записи марксистско-ленинского учения и истории ВКП(б). В Большереченск его отправили для укрепления партийцем в основном беспартийного коллектива учителей. Нудно и скучно Прокоп зачитывал ученикам рабфаковские записи. Его учебная дисциплина: «Основы марксизма-ленинизма и история ВКП(б)». Иногда на уроке вдруг резко машет рукой, будто саблей, кричит: «Ну, и порубали мы с Будённым беляков, проклятых эксплуататоров трудящихся!» (Будённый едва ли знал такого незначительного командира). Вот так!» – и резкий взмах рукой. Некоторые ученики вздрагивали от неожиданности, другие скрыто усмехались. Его не любили ни ученики, ни учителя. Иногда в учительской вскочит с криком: «Рубать гадов!» Учителя знают: у него рубец от раны на голове – психика нарушена. Терпели.

 Величко иногда напивался до бесчувствия, и тогда его тянуло из дома на улицу показать своё пьяное геройство. Там он во дворе кричал: «Руби!» и так резко махал рукой, что порой падал на землю. С трудом подымался, волокся в дом, или его затаскивали туда сердобольные прохожие, иногда его нещадно рвало.

*

Величко объяснили, почему «Ишимцев» уехал из столицы, но Прокопа это не убедило. Придирчиво следит за Ишимцевым. И Дмитрий Сергеевич ему помогает своим поведением.

*

 В обязанности Величко входит проводить «политбеседы» о международном и внутреннем положении, задач страны и обязанностях учителей в связи с этим.

Слушать его скучно, непонятно, что делать, кроме того, что хорошо обучать и воспитывать школьников, они это делали до его «усиления». Терпят.

И вдруг неожиданно Величко встречает сопротивление.

Величко приводит формулу коммунизма: от каждого по способности, каждому по потребности. Что пожелаешь, то получишь. А денег не будет. Делай заявку на склад и всё.

И тут Ишимцев:

– Простите, пожалуйста, я не совсем понимаю: каждый будет иметь всё, что пожелает независимо от работы. Но захочет ли человек, получивший это «всё», работать на заводах, за станком, в колхозах, труд нелёгкий. Объясните мне, товарищ большевик.

Величко опешил. Его не учили, как отвечать на такой вопрос. Само собой разумелось, что будут работать с большим желанием на благо народа. Он так напрягся, что на его виске вздулась жилка и забилась пульсом. Ответил:

– Вы, товарищ учитель, не подрывайте авторитет вождя человечества, Карла Маркса. И наш вождь Ленин так учил. Значит, так будет.

– Эту формулу выдвинул не Кал Маркс, а французский утопист Луи Блан. К. Маркс лишь подхватил её. Хотя самого утописта нещадно критиковал.

Ещё неожиданность для Величко.

– Маркс, Маркс сказал, единственно научное учение в мире. Значит, так будет.

– Ну, дай Бог, дай Бог. – С улыбкой Ишимцев.

– Бога нет, это выдумка попов для эксплуатации трудящихся.

– Такая поговорка, – хмуро Ищимцев.

*

На другой политбеседе Ишимцев спрашивает Прокопа Величко:

– С чего вы взяли, что пролетариат победит во всём мире и все будут жить по одним законам, обычаям, принципам, различие народов исчезнет? Захотят ли народы расстаться со своей культурой, своим традициями, особенностями быта, который, кстати, очень зависит от особенностей природы, а она такая разная во всех частях света. Кто-то проводил опрос среди народов?

У Величко опять вздувается жилка, на лбу выступает пот. Что остаётся бедняге? Саблей не помашешь, а как бы хорошо было рубануть этого недобитого эксплуататора.

– Раз Маркс сказал, значит, так и будет.

– Ну, а вдруг пролетарии нападут на Россию, чтобы овладеть её богатствами, как было уже не раз. Не говоря уж вражды к православной стране.

– У нас, товарищ учитель, не Россия, а СССР. Пролетариат других стран не позволит напасть.

– Почему же товарищ Сталин так усиленно поднимает тяжёлую промышленность и готовит современное вооружение?

– Товарищ Сталин – вождь. И если он так делает, значит, так нужно.  Я давно понял, что вы, Ишимцев, подголосок буржуазии и враг Советской власти.

– Буржуазию я не люблю, может быть, не хуже, а сильнее, чем вы, я вижу её вред для человечества во всей его глубине. А потом, я ничего не утверждаю. Я лишь задаю вопросы, чтобы понять. Откуда вы взяли, что я враг властям? Я служу верой и правдой как учитель.

*

Б. И. Шевелёв попросил Ишимцева зайти к нему в кабинет. Директор плотно закрыл дверь и даже форточку.

– Дмитрий Сергеевич, я ценю ваши знания, они превосходят обычные для учителя. Я не знаю, кто вы на самом деле, и это иногда пугает. Успокаивает ваше общение, ваша деятельность. Что-то вы трактуете по старинке. Я не возражаю, может быть, вы правы. У вас сведения от столичных учёных.

– Да, я знаком с Тарле, например, лично… то есть… слушал его приватно и в аудитории. Приватно интереснее.

– Я давно понял, вы не просто учитель. Я ценю ваши педагогические способности. Вы умеете увлечь учеников своим предметом. Но я вас прошу, пожалуйста, не перечьте Величко, молчите терпеливо. Вы же видите уровень его мышления и знаний, даже неприлично вам, можно сказать, профессору, спорить на таком уровне.

– Я не с Величко спорю, хочу, чтобы учителя понимали, какой бред он иногда несёт.

– Дмитрий Сергеевич, у нас удивительный коллектив, подобрались знающие, умные и порядочные педагоги. Последнее для вас особенно важно. Они сами поймут, что к чему. А кто не поймёт, тот и вас не услышит. Хотя таких, скорее всего, у нас нет. Дело в другом. Спорить с Величко опасно. Он донесёт на вас. Сейчас у нас в районе пока умные силовики, но что может быть дальше, неизвестно. А ведь по нынешним законам виноват не только тот, кто говорит, но и тот, кто слушает. Он недоноситель, он соучастник. Вы ставите под удар коллег.

– О Господи, об этом я не подумал. Никак не могу привыкнуть к нынешним правовым законам. Простите, виноват. Прекращаю.

– Дураки – самые опасные люди. Величко попросил меня сделать официальный запрос, жили ли в Ишиме когда-нибудь Ишимцевы. Как видите, в некоторых делах он не дурак. Я обещал ему. Разумеется, никакого запроса я не делал. Жили, не жили, скорее всего – не жили, для меня это не важно, важно, что я сам наблюдаю. Но Величко я сказал, что запрос делал, и мне подтвердили, что да.

– Огромное спасибо. Вы меня спасли. Семью. Спасибо, спасибо. Буду вечно благодарен.

– Не за что. Это наш долг, людей порядочных более или менее, выручать друг друга.

*

Выйдя из кабинета директора, князь вдруг подумал: а ведь мой спор с Величко – змиево семя играет, как и у Величко. Мы с ним абсолютно одинаковы.

Величко – несчастное существо, больное, не родившийся человек, зародыш, ребёнок. Он буйствует в нём, рвётся в человека и не может воплотиться. Злоба жжёт его, Величко гибнет на глазах. Грех давить его словом.

Спаси и помилуй его, Господи!

Трудно мне то, что так свободно, просто Иисусу Христу и ангелам Божьим. А святым? Тайна.

*

Прокоп Величко кожей, всем нутром чувствовал – чужой, и его это очень раздражало.

– Не Ишимцев ты! – злобно шептал себе Прокоп. – Враг ты! Вот кто ты! Из эксплуататоров народа! Под ноготь тебя! Под ноготь! И я добьюсь. Шашку наголо! Вперёд!

И – добьётся.

 *

Величко сам не понимал, почему ненавидит Ишимцева. Личный враг, хотя прикрывает вражду к нему идеологией. Но так как Ишимцев перестал задавать ему вопросы, он внешне как будто примирился с ним. Но только внешне. Настанет время, и он начнёт топить своего врага.

 *

Принцип преподавания в университете князь применял и в школе. Он вырабатывал у школьников своё отношение к излагаемым событиям, рассматривал каждое в фундаментальных, глубинных процессах развития мирового, общечеловеческого и общественного бытия.

*

Однажды князь Дмитрий, видит в самом центре села бугры, заросшие бурьяном. Он спросил Шевелёва об их происхождении. Оказалось, на этом месте раньше стоял бревенчатый храм. Но однажды из Омска приехал автомобиль, забрал священника и дьякона и увёз из села вместе с семьями. В Большереченске приказали построить из брёвен храма клуб. Что и было сделано. А вот разравнять место, где она стояла, не нашлось охотников. Так эти бугры и стали своеобразным памятником эпохи.

*

Дмитрий Сергеевич шагает вдоль берега Иртыша. Небольшие волны набегают на песок, сквозь чистую, прозрачную воду видно, как песок насыщается влагой, темнеет, волны плещут с равномерными промежутками. Дальность противоположного берега даёт чувство наполненности простора, облака- полноту и бесконечность жизни, среди шагает неторопливо наш герой. Он сам под стать просторам: высок и строен, не теряется среди них, он неотъемлемая часть их. Он чувствует н их подсознанием.

Князь ловит себя на том, что в его сознании без перерыва и промежутков бегут мысли. Какое несчастье! Нет отдыха душе, вопрошающей у Бога, что, как, почему происходит то, что происходит на земле и в небесех. Ich frage, je demande, was, que a Russie, a la monde, как это часто бывает, он переходит мыслить на какой-нибудь язык, что происходит après 1917.

Население обмирщено, дух народа пошёл вниз, едва теплится.

И вы хотите, чтобы я жил auch mit, avec с тем же decadans? «Массам», выражение большевиков, стало чуждо то, что дорого мне: жизнь в трансцендентном мире. Они же ползают по земле. Вот к чему приводит безбожие. Спаси их, Господи, и прости меня. Может, именно им, а не мне уготовано Царствие Небесное. Ибо как дети.

Среди них живут высокими идеями Шевелёв, Деделов, некоторые другие. А чем живу я? Прошлым? В настоящем только поток мыслей, как вон тех чудных белогрудых облаков.

*

Дмитрий Сергеевич продолжает заниматься философией. Делится идеями с Ольгой, как бы проверяет их её реакцией. А Ольгу Николаевну радует: возобновил свою профессию, созидает философию.

Князь повернул обратно, и на повороте вновь услышал тихие, мерные всплески волн.

*

И вдруг замер. Его пронзила мыль, как молния, как будто ангел пронзил ею душу.

«Но! – мысленно воскликнул он. – но то, что я есть – результат жизни духа всех слоёв общества, прежде всего всех людей России.

Но! Но то, что есть во всех, вложено Богом при творении и невидимыми духовными течениями мира, данными нам в интуиции и творчески переработанными нами. А мы, может быть, тоже своими мыслями и частично действиями возмущаем духовные процессы универсума.

Вразуми мя, Боже, далёк ли, близок аз грешный к Твоей правде».

Пойти поделиться сомнениями с Ольгой.

Князь снова шагает вдоль берега.

Шагает князь, плещутся волны, бегут облака, бегут мысли, набегают одна за другой, и так без конца.

 

Сказание об осиновом бревне

Осина не гниёт в воде, а только крепнет.

Кто-то из селян Большереченска, видно, любитель созерцать природу, – а кто из русских не любит созерцать, особенно природу? – приволок конной тягой сюда, на берег Иртыша, большое осиновое бревно, освобождённое от коры, серое, гладкое.

На нём удобно сидеть. У ног плещется Иртыш. А дальше – широкая гладь воды рябит мелкими волнами. Взгляд скользит к высокому противоположному берегу, где слева светится яр. Над обрывом полоска кустарника, за ним сосен. Но взгляд человека стремится вверх. Недаром греческое антропос (человек) означает «глядящий вверх». Там начинается огромный небесный купол, осеняющий созерцателя. Он уносит его мысль в вечность.

На это бревно и присел князь Дмитрий, окинул взглядом дали, подумал: и здесь Россия, и здесь русские. Что за странный народ. Только ему пришло в голову пересилить земную тягу. Она могуча, держит собой луну и человечество, а Микула Селянинович, оратай-пахарь, одной рукой закинул её за плечи, и хоть бы что. Сел на кобылку да поскакал вместе с князем Рюриковичем. Вот оно, единство князя-владетеля и оратая-пахаря. Они равны в русском мире.

Через десятилетия на это бревно примостятся другие люди. А что, если потомки Ростовцевых?

А потом в потоке неумолимого времени, меняющего материю, но не людей: о, люди, они остаются теми же, безумными, не всегда сознавая это, когда-нибудь они уничтожат это бревно, как и многое другое, нужное и прекрасное, по своему недомыслию. Они «цивилизуют» берег, взгромоздят набережную, отгородят, отстранят от себя древний Иртыш, осиротят его, искалечат, осквернят, уничтожат берег и прибережье Иртыша. И ещё будут хвастаться этим: вот теперь мы вошли в мировую цивилизацию.

Но тёплое, уютное брёвнышко останется в памяти людей, а когда и люди, помнящие его, уйдут в Царствие Небесное, оно останется здесь, в повествовании о князьях Ростовцевых и об их окружении.

А ещё позже поток неумолимого времени уничтожит, унесёт в небытие этот «цивилизованный» берег и городок на нём, превратит набережную снова в сыпучую землю, на которой вырастет трава и ракитник, вольно распространившийся вдоль берега. Снова будет Иртыш набегать на песок и отступать, с тихим мерным плеском. Но никто не увидит его, никто не услышит его жизни, так как люди вознесутся вслед за Иисусом Христом в иное бытие. Но после них исчезнет и сама Земля с её городами и посёлками, с её реками и лесами, степями и горами. А сохранят ли люди в ином бытии память о земной жизни и её воплощении в многообразии земного бытия, Бог весть.