Ветры революции, точнее революционный ураган, хотя и был лишь одним мгновением вечности,         изменили всю жизнь, которая самому человеку является его личной вечностью.

            Как листья на ветру, невесомые, лёгкие, летучие, Ростовцевы перенеслись из древней столицы в другую древность – на дикий брег Иртыша, могучей сибирской реки.

*

Дмитрий Сергеевич нашёл способ перенести часть культуры Москвы в Большереченск. Он купил замечательное изобретение того времени – патефон и грампластинки к нему, в том числе альбом с записью оперы «Евгений Онегин» в исполнении артистов Большого театра, ГАБТ’а, как было написано на этикетке пластинок. Вечерами слушали музыку. Сидели на диване, Ольга Николаевна, обняв Веснянку, прижимала её к себе. Малыш возился на полу с игрушками. Семья с помощью музыки вырывалась из быта, уносилась в вечность. Музыка – язык Бога.

Веснянка любила такие вечера и потому, что физически ощущала близость любимой мамы.

Покупали много книг, русских и зарубежных классиков, современных поэтов. Стопки тоненьких детских книжек. Потом потолще, в красивых картонных обложках: В. Г. Короленко («Дети подземелья» и др.) и, конечно, сказки А. С. Пушкина, Ершова.

Другим способом ухода из быта были прогулки Дмитрия Сергеевича и его Лёли по берегу Иртыша. Бесконечность пространства и с ним бесконечность времени уносили души и мысли супругов в вечность. Шагали молча, иногда князь делился своими мыслями о времени и бытии. Ольга Николаевна говорила: моих бы мальчиков сюда, чтобы расправились их души и унеслись в небеса. Впрочем, через поэзию они, вероятно, наполняются вечностью.

Иногда супруги брали с собой Веснянку, и она принимала в себя то, что переживали её родители и потом поведает своим детям.

*

 Жизнь постепенно налаживалась. И не только у Ростовцевых, у всех жителей. В тридцатые годы большереченцы слышали об арестах, проходивших где-то, не у них, и они верили объяснениям: враги советской власти. Едва ли верил князь, и, может быть, ещё кто-то, но молчали.

 А внутренние враги России тоже были.

Семейная жизнь Ростовцевых наполнена душевной теплотой, сердечностью. По комнатам бегают два ребёнка, Ярославна и Александр по прозвищу Малыш. Подросшая Ярославна уже не бегала, нашла себе подруг по возрасту.

Дмитрий Сергеевич находит время для записи идей, приходивших ему в голову, особенно когда он шагает твёрдой поступью по берегу Иртыша, а зимой балуется лыжами, чем занялся впервые. Было славно катиться по твёрдому от морозов снежному насту, сверкавшему на солнце тысячами блёсток. Лыжи сами несут его в чистое белое пространство, не имевшее, казалось, конца на этой Земле, оно уходит в небо. И рождаются идеи о бытии, о единстве земли и небес, о вечности бытия, единых процессов развития, точнее, за всем видимым представлялось невидимое. За земным небесное. Улови его! Нелегко? Очень нелегко, если Бог или Дух Святый не вразумит нас, грешных, скованных несовершенным сознанием человека.

*

Вот так мы наслаждаемся какими-то формами земной жизни. Как хорошо! Какая прекрасная прогулка! Проходит время, и другие удовольствия вытесняют прежние. Но что-то остаётся. Например, сверкающая на солнце тысячами бриллиантов снежная равнина. А что остаётся в сознании, когда оно отделяется от тела в вечности? Бог весть.

*

Беспокоило князя Дмитрия одно обстоятельство: он всегда проживал Россией, её историей, событиями, происходившими в стране при нём. Сейчас в глуши Сибири о событиях узнавал только по радио.

И странно, он, отдалённый от эпицентра исторических событий России, вдруг как-то лучше увидел Россию, почувствовал, если не понял, что там, в её невидимых глубинах.

Но родная сторона – родина души и духа. Шагая вдоль берега Иртыша, обдумывая свои идеи, или скользя на лыжах по сверкающему снежному насту, он вдруг ощущал, как его сердце сжималось мыслью: по моей родной Тверской прокатываются важные события, а я о них узнаю лишь со стороны и в интерпретации идеологов и журналистов. Перебирал в уме то, о чём слышал: в двадцатые годы борьба за власть между большевиками, кого-то выслали (Троцкий), кого-то расcтрелили, кто-то, по версии властей, покончил сам с собой (С. Орджоникидзе: не пожелал участвовать в гонении на сотрудников своего наркомата).

И в политике партии, руководящей реально страной, – усиление коллективизации, ссылка и уничтожение «кулаков», то есть самых способных хозяйственников среди крестьян. Это удручало: крестьяне – хранители русского духа. Радовал «курс на индустриализацию», выигранный сталинцами у догматиков-ленинцев, которые были против из-за своих утопических идей о солидарности «пролетариев всех стран», мол, они не позволят напасть на первую страну социализма. Дмитрий Сергеевич хорошо усвоил суждение великого императора Александра III: у России только два союзника: армия и флот. Нужна мощная промышленность, чтобы создавать современное вооружение. Что и делалось активно, насколько позволяли средства. Известие о голоде в Росси, не коснувшееся сибирской деревни. Дрейф папанинцев, их спасение героическое, триумфальный проезд по Тверской. Перелёт В. Чкалова через полюс в Америку, и тоже триумфальный проезд по Тверской. Плачет Александр. Что случилось? Всхлипывая, Александр объяснил: передали, Чкалов погиб. Да, печально. Великий человек. Многочисленные аресты 37-38 годов, расстрелы. Как понял князь, особенно пострадали чекисты, которые проводили террор. Пакт Молотова-Риббентропа. Подумал, Сталин тянет время начала войны с Германией (а фашисты обязательно бросят на Россию враждебные ей силы), чтобы производить оружие. «И много, много, и всего припомнить не имел он силы».

*

Наладилась и материальная жизнь. Учителям власти платили хорошо. Хватало на безбедную еду, необходимую одежду, привозимую из Омска, брали самое лучшее и красивое для детей, тем более что власти торговали детской одеждой намного ниже её себестоимости. Малыш красовался в модной тогда матроске: бескозырка с ленточками и надписью «Моряк», отложной матросский воротничок рубашки из плотной материи.

 Обзавелись мебелью. И не только из магазина. Её им также делал выдающийся мастер-краснодеревщик по имени Франц Адольфович Шемель. Шемель – пленный австриец, солдат 1-й мировой войны. Когда пленных везли по Сибири, некоторые из них застревали по дороге, уходили в сёла кормиться. После революции стало ясно, что вернуться домой им не дадут. Франц Адольфович женился на украинке, родил сына.

*

После Отечественной войны Александр был и удивлён, и восхищён тем, чем стал сын Шемеля: после окончания военного училища на побывку в село явился стройный высокий офицер в ладно сидящей на нём военной форме, радовал такой защитник России.

Шемеля взяли учителем труда в школу. Он учил мальчиков столярному делу. Ему дали отдельный от школы, во дворе домик, закупили необходимые инструменты. Верстак сделал сам Шемель, на нём были всякие приспособления для закрепления досок во время их обработки. Александру нравилось столярное дело, и сам столяр тоже, его страстное занятие столярным делом и даже ужасающий акцент. Когда ученик клал на верстак рубанок ножом вниз, Франц Адольфович приходил в неистовство: «Твой голова на плечи, – кричал он, – это инструмент, нет бревно».

 Дрова для печки Ростовцевы брали прямо из школьных. Их приходилось колоть, инструменты давал Шемель. Князю нравилось колоть дрова. Когда подрос Малыш, он отбирал у отца это замечательное занятие. Комли, сучковатые дрова колоть было трудно. Шемель научил Ростовцевых, как лучше ставить такие кругляки и куда ударять по ним колуном, чтобы они разлетелись от удара.

Дмитрий Сергеевич говорил с Шемелем по-немецки, и это очень радовало столяра. Он полюбил эту семью. Шемель сделал письменный стол, кровать для Малыша, высокий стол в кладовку – угловой, занимавший мало места, так как входил в угол. Шедевром Шемеля стала этажерка, точёные фигурные столбики между полочками, фигурный верх, покрашена красивым вишневым цветом и покрытая лаком. Деньги Шемель решительно отказывался брать. Князю удавалось всучить ему подарки, danke schön, отшен danke, кивал головой Шемель.

*

Но, несмотря на это видимое благополучие, неблагополучие проживало в душе Дмитрия Сергеевича. Он не мог примириться с тем, что сделали враги православия и монархии. Безбожие, активно насаждающее в сознание людей большевиками, – вот бич, который окончательно погубит Россию. Такие мысли и чувства не давали покоя князю и его верной супруге Ольге.

*

Проводили в Омск Веснянку. Остался помощник Малыш.

*

 «На диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой». Сидит Малыш, на осиновом бревне, он не «объят думой», смотрит на дали, открывшиеся ему, – широкие текучие воды, противоположный лесистый берег, чистое бледно-синее небо в летучих облаках, – тревожили в глубине его души что-то древнее, нездешнее, не сегодняшнее, и, может быть, даже неземное, то, что таится в синих небесах над нашей головой. На земле – бури, в небесах – покой, и это было и в нём, Малыше.

            Конечно, сам Малыш едва ли осознавал в точно таких мыслях. Он просто смотрел перед собой на воды и небо, порой влага от напряжения набегала на глаза, смывая в них эту картину. Но там, где квартировало безвременье, где ютилась вечность, гигантская в маленькой душе, – видимо, свернувшись клубочком, эта картина легла, как лист картона с пейзажем, отложенным художником на полку.

С годами, когда-нибудь, Малыш увидит снова эту картину в себе. Он будет бродить с нею по селу, пытаясь восстановить её и как-то понять её.

            Придёт на берег Иртыша, присядет на осинку и мысленно: «Кустик спускается к воде, подрагивает от нетерпения и делает вид: я просто кустик и больше ничего, а в нём подрагивает бытие, в нём сосредоточилась вся сотворённая Богом Вселенная.

            Иртыш – «землерой» по-татарски – живёт бурно, подрывает правый берег, уходит от левого, от того, что у моих ног. Вот оно, перед глазами, бурно текущее время. Вода уже убежала назад, в прошлое, к истоку, в горы (Тянь-Шаня). (Вообще-то она убежала в Ледовитый океан). Беги, беги, прекрасный Иртыш, моё сознание убегает тобой в будущее.

И вот рядом травы колышутся, шепчутся, шушукаются: мы дышим, дышим, мы вечны, мы будем всегда».

И Малыш проводит по шелковистой травке ладошкой.

Его чувство в этот момент трудно передать каким-либо словом. Что-то такое: я вместе со всем эти, в единстве с ним, всё – моё родное.

Когда Малыш превратится в Александра Дмитриевича, в его сознании возникнут мысли, что просторы России породили характер русского народа, его положительные и частично отрицательные черты. Сознание народа вмещает в себя беспредельность России и особенно беспредельность бытия, Универсума. Он будет определять такими масштабами все человеческие дела. И что его глубокая религиозность, православие возникли на основе такого сознания. Бог пришёл к русским, видя особенность их сознания, души и сердца.

И ещё Александр поймёт, что беспредельность пространства, вобранная его сознанием в детстве в Сибири, помогли и его пониманию России и его религиозности.