Снег, снег, снег. На всём белом свете только снег, сверкающий, искрящийся на солнце, уходящем на горизонте в морозную дымку. Ледяной морозный снег, пронзающий насквозь душу.

И бездонное небо над головой, будто открылось само Царство Небесное.

Тонкое пальтишко, а на голове девочки намотано безобразное тряпьё огромным клобуком. Странно, страшно.

Снежная равнина, уходящая в горизонт. Мороз, лёд, бесконечность неизвестности. Где? Зачем? Куда? Как понять сердцу, только начавшему отстукивать миги жизни? Ребёнка выкидывают из телячьего вагона в сугроб, в страх, в мороз, во всё чужое.

*

Взрослые играют в войны, в убийства друг друга, и убивают души детей.

*

Мария, Мария, твоё имя касалось уст Бога, Спасителя, Надежды нашей жизни, и утром, и вечером, и в любое время суток.

Так звали девочку: Маша.

*

Имя твоё – горе твоё.

Адаманте – привычное имя, его не замечаешь. Тебя окликают: «Адаманте!» – «Да, это я».

И вдруг имя отделилось от его человека, увеличилось в размере, стало чужим – чужим и опасным для жизни.

*

Семья Адаманте, Николай Константинович и Валентина Ивановна, служила в Ленинграде – преподаватели техникума. Была у них дочь Мария, Маша. Жили не тужили, как и все вокруг. И вдруг им говорят: вы немцы, а немцы – наши враги.

Да, в глубине души они знали, что более двух веков назад их предок приехал из Германии служить врачом при дворе царя Иоанна III. Но это знание не выносилось на поверхность души.

Грозный чиновник напомнил:

– Вы немцы! Потенциальные враги!

Изолировать, как провод высокого напряжения. Николая Константиновича – в лагерь, на каторгу, к другим русским немцам, на Урал, к Камню. Пилу в руки – строй завод для обороны от немецких немцев. А Валентину Ивановну с Машенькой – к немцам Поволжья. Оттуда с другими немцами – в Сибирь.

*

Телячьи вагоны – изобретение того времени, страшное, отвратительное. Телячьи, но для людей. Отверженных. Дощатые стены с узким окном в решётке, под железной крышей, с двух сторон широкие двери, закрывающиеся на засовы снаружи. От дверей в обе стороны в два этажа «нары», полки, засланные соломой. Посреди «буржуйка», чугунная печка, топится чурбаками. Напротив буржуйки лежит ночью охранник.

Можете представить, как предков возили навалом на полках тонкостенного вагона, в соломе, как животных?

Но кто знает, может быть, потомки тех чиновников, сверхцивилизованные, придумают для нас что-либо похлеще этого. Голь на выдумки хитра.

Холодно, новоявленные враги спят, тесно прижавшись друг к другу, так чуть-чуть теплее. Девочке мать намотала на голову (она у холодной стены) всякое тряпьё, снятое с себя.

Мчится товарный поезд с двумя немецкими вагонами через поля и леса, реки и посёлки по великой русской равнине. Поскрипывают стены, стучат колёса на стыках: «На Восток! На Восток!» Мчатся мать и дочь Адаманте тем же путём, каким недавно мчались Ростовцевы. Бури революции сорвали людей с места, понесли по бескрайней Руси и порой неожиданно сталкивали друг с другом.

Пронеслись мимо мужа Адаманте, копающегося в снегах Урала, перевалили через Камень.

Полустанок. Два вагона с немцами поезд оставил в тупике, а сам помчался дальше вглубь громадной страны Сибирь. Сибирь бескрайняя. Брось в неё ненароком прекрасную Францию, например, – украшение планеты, и не найдёшь, как иголку в стоге сена. Так что оставим Францию на своём месте. Не будем разбрасываться странами туда-сюда.

Отвалили двери, крик «выходи!». Прыгают из вагонов прямо в сугробы, набирая снег в обувь.

Вот они – слева колонны берёз, как в греческих храмах, а впереди, слева и справа – пугающая бесконечность в снегах, сверкающих миллионами бриллиантов. Юг Сибири, лесостепи.

Чиновник вручает старику-вознице мать и дочь Адаманте и пакет для начальства, весь в сургучных ярких печатях. Сургуча не жалко – казённый, и казне стоит копейки.

Подальше от чиновника возница останавливает повозку, оборачивается:

– Эх вы, бедолаги!

В глазах матери тревога: что ещё? Какое испытание?

Старик сбрасывает с себя огромный тулуп, остаётся в одной овчиной шубе. (Отметим для непосвящённых: тулуп – тоже овчинная шуба, но огромная, до земли, с высоким воротником, выше головы, широкими рукавами. Одевается в поездки в сильный мороз поверх обычной, короткой овчины).

Старик набрасывает тулуп на мать с дочерью, достаёт из котомки два куска хлеба с салом, даёт их седокам (вкуснее в жизни не ела – потом Маша), заботливо подтыкает овчину седокам сбоку и в ногах, чтоб не дуло при езде. Сжало горло матери: О Господи!

– А вы?

– Мы привычные. А вы, чай, городские. Мы деревенские.

Старик забирается на сани.

– Ну, моя хорошая, трогай, домой едем, в тепло, дам тебе сена и меру овса.

Остылые небеса, едва заметная колея среди снегов, скрипят полозья, слепит глаза снег, маленькая повозка и четыре живых существа – двигающаяся точка среди необозримых пространств со всех сторон и сверху, и не видно конца дороги.

*

Среди голых берёзовых колок, едва приметных зимой, и снежных полей, брошены два ряда домиков с толстыми саманными стенами и под камышовыми крышами. Один дом побольше, под железом – школа. В ней и будет работать учительницей Валентина Ивановна.

 Деревня Екатериновка.

Семье Адаманте отвели отдельный дом с одной большой комнатой и с ещё большей кухней. Посредине широкая печь. Поставили кровати, столы в комнате и на кухне. Табуретки, смена белья, дрова в сарае, керосин – всё бесплатно, как было положено сельским учителям в то время. Дом ждал приезжих, был жарко натоплен.

Для сельчан Адаманте – эвакуированные из голодающего Ленинграда. Их надо откормить картошкой и капустой. Сердобольные несли молоко. Роскошь. Колхоз выделил бесплатно картофель. Учителей в те сказочные времена ещё очень уважали, иных любили и власти, и сельчане.

Для чиновников Адаманте – враги. Глядишь, побегут через поля и леса на помощь немецкой армии. Мать и дочь – большая сила. Угроза для страны. За ними нужен глаз да глаз. Один раз в месяц мать и дочь должны были являться в соседнее село в комендатуру и расписаться о своём наличии в большую амбарную книгу из грубой жёлтой бумаги, разлинованной. В снег, в дождь, в ветер, под палящим солнцем бежали за четыре километра мать с дочерью, чтобы чиновники удостоверились: не убежали. И так было принято во всех воюющих странах – одноплеменник врагов – возможный враг. Сельчанам силовики не выдавали государственной тайны: кто на самом деле эти симпатичные люди.

Оскорбили, ранили душу – и отправили обратно, тащитесь, мать и дочь, перемалывайте в душе оскорбление, четыре километра страданий, час переживаний, а потом – подальше, поглубже в душу, чтоб сельчане не заметили. Там переживания обиды свернутся клубком – и уже на всю жизнь.

Говорят, сильные от страданий становятся ещё сильнее. Слабые могут сломаться. Может быть, может быть. Земной мир странен, абсурден.

Не знаю, можно ли понять обычай: во время войны немцы в Германии интернируют русских, русские в России делают то же с немцами по происхождению. Власти США – японцев, и так по всей планете.

Но также известно, что страдание приближает душу человека к Богу. Оно самый короткий путь к Нему. Он примет страдающую душу и успокоит. Адаманте, русские по самосознанию, были православными, крещёнными. Крестила бабушка и Машу. Но семья несла своё православие формально, они не были воцерковлены. Валентина Ивановна впервые мысленно обратилась к Богу, когда милиционеры схватили её Николая, и более жгуче, когда их бросили в телячьи вагоны. В Екатериновке часовню снесли. Приезжали на легковушке какие-то странные люди, одетые во всё кожаное, с наганом в кобуре на поясе. Чёрные кудри из-под кожаной фуражки. Нашли в деревне двух добровольцев, и те баграми растащили часовню на брёвна.

Склонила голову и уронила её на землю, на пушистую травку-муравку. Обезглавили деревню, вызвав ужас в душах крестьян.

Брёвна использовали на топливо. Место заросло бурьяном. Жители, проходя мимо площадки с бурьяном, хмурились, некоторые незаметно крестились. Большевики в кожанках уехали. А в начале войны разрушителей мобилизовали, как и других мужчин, на фронт. Но эти двое погибли сразу. Сельчане по необразованности решили, что их покарал Бог. Но Бог человеколюбив и никого не карает.

*

Иконы у Валентины Ивановны не было. Молилась, как умела, просто стоя лицом к Востоку, становилась на колени. Молилась о муже, о русских воинах, обо всех воинах, погрузившихся в ад войны. Маша не понимала, что делает мать. Спросила. Валентина Ивановна объяснила, рассказала о всемогущем Боге, заступнике за людей из-за своей любви к ним. Маша спросила, а ей можно ли. Да, тебя крестила бабушка. Когда-нибудь купим крестики и икону Божьей Матери, Заступницы. Так Маша стала православной в Сибири, среди пространств, огромных, как само Царство Божие. Так о них думала девочка.

*

Между тем количество учеников в большереченской школе увеличивалось. В старшие классы съезжались школьники из окружающих деревень, где классы были до четырёх или до семи. Построили ещё одно здание школы. Что-что, а школы, несмотря на войну и ограниченность средств, строили в России интенсивно – политика И. В. Сталина. Не хватало учителей, мужчины ушли на фронт, а их до войны было большинство среди учителей. Где взять новых: война.

Вездесущий Деделов, объезжая район, обнаружил в Екатериновке высококвалифицированную учительницу, преподавателя ленинградского техникума. Он побеседовал с Валентиной Ивановной, убедился в её интеллигентности, что тоже важно для общения и воздействия на учеников, её образованности. Участь семьи Адаманте, в том числе и будущее мужа, была решены. Деделов узнал, что семья сослана. Но это его не остановило.

В Екатериновке может работать девушка после десяти классов и коротких курсов, а в средней школе нужны высококвалифицированные учителя. Валентине Ивановне объявили, что после окончания учебного года её переводят в Большереченск.

*

Как это было вовремя! Во всех отношениях. Маша перешла в восьмой класс, ей всё равно надо было ехать в Большереченск, нужно общение более высокого уровня в интеллектуальном смысле, душа уставала от замкнутости в небольшой деревне.

К лету и переехали в Большереченск. Там семье Адаманте дали квартиру. Просторная в три окна, два на юг, всегда солнышко светило и грело, большая русская печь

Семью Адаманте обеспечили основной мебелью, дровами, керосином для лампы. Живи – не тужи.

И в комендатуру стало ходить близко: два квартала. Капитан МГБ, корректный, вежливый, понимающий: не враги, учительница, хотя – удостоверяй, что ты не верблюд. Сельчане не обращали внимания на то, что мать и дочь регулярно исчезали в недрах милиции. Мало ли что. А регулярность не замечалась.

*

Как говорила потом Машенька, Большереченск после Екатериновки ей показался чуть ли не столицей. В классе интеллигентные, приветливые ребята, четыре мушкетёра. Сразу выделила среди них Александра Ишимцева. В нём она усмотрела обаяние, ум, открытость, доброту, начитанность: невольно блистал ответами на уроках, дискуссиями с преподавателями. Впрочем, Олег Деделов отличался тем же: умом и знаниями. Но в Александре было ещё что-то, что сжимало сердечко и что объяснить она не могла. И никто не может объяснить, почему именно этот или та. Таков был выбор её души.

Позже узнала душевного Алексея, полюбила другой любовью – дружеской.

Посмотрит на Александра Машенька – и защемит юное сердечко. Что это? Что там зародилось?

Александр был с нею нейтрально приветлив, как со всеми.

Завелась и подружка: Ася Радченко, приезжавшая из деревни, где не было старших классов, жила в интернате для приезжих учеников. Пухленькая девушка с певучим голосом, чувственными губами. Сама подошла к Маше на переменке, заговорила с нею о школьных и потом девичьих делах. Ася стала опорой души опальной девушки. Первое время Маша старалась держаться в тени, приглядывалась, стеснялась своей опальности. Но природа девушки рвалась к действию. И через полгода Маша стала активисткой, как тогда говорили. Отвечала за дежурство, потом её сделали старостой класса – мальчики наотрез отказывались занять эту суетную должность. Интеллектуалы!

Маша оживилась, бегала по классу и коридору, освоилась, стала своей среди новых товарищей.

А что же с Александром? Недаром же, скажете, две семьи мчались из двух столиц по огромному пространству через леса, поля, поселения, перемахнули через Камень, чтобы сойтись в одной точке, в Большереченске. Не будем загадывать, друзья, чтобы не обидеть судьбу.