Александр Дмитриевич входит в класс. Ученики встают.

Молния мысли: куда занесло! Глупость. Что делать?

Замахал руками:

– Садитесь, садитесь! –

– Добрый день… друзья.

Три десятка глаз, плюс внимательный – Рекрута с последней парт.

Александр Дмитриевич проходит перед классом туда и обратно. Мысль: они же завтрашние студенты. Так и говори как со студентами.

– Предмет нашего размышления, по сути, философский. Что вы знаете о философии?

Ученики:

– Любовь к мудрости.

– Приблизительно верный перевод слова «философия». Лишь небольшие коррективы: скорее дружба, чем любовь. Точнее, перевод с греческого. А мудрость… Друзья мои, вы видимо, согласитесь, что до мудрости и вам, и мне далеко. (Пауза). Сейчас подумал: мудрость – остановка, тупик. Жизнь – текуча. Не мудрость, что-то другое. Но что?

Молчание.

– Есть суждение, что это пустая болтовня, – учитель. – Согласны?

– Нет, – это сказала курносая красивая девушка.

– Вас как зовут.

– Таня.

– Так что же это?

Таня улыбнулась и сказала:

– Может быть, размышление?

– Пожалуй, да. Мышление текуче – река. И, по Гераклиту, древнему греку, в неё дважды не войдёшь. Но, думаю, мы с вами будем спотыкаться и застревать на какой-нибудь мысли. А вот о чём думать?

Поднялся юноша:

– О жизни.

– Вас как зовут?

– Валентин.

– Вы садитесь, садитесь. Друзья мои, не подымайтесь, говорите сидя. У нас товарищеская беседа. Я стою, чтобы видеть вас всех. Познакомлюсь – усядусь.

– О жизни? Да, верно. Но жизнь – океан. Что именно в жизни?

– Что вокруг меня? – Валентин.

– Да, пожалуй. Человек, индивид, стремится разобраться, а куда его окунули с рождения. Выбросили в мир, мир кричит, шумит, рычит. А о чём шумит, непонятно. И тут появляется философ, как клоун на арене цирка. Но почему клоун? Испанец Ортега, умный, сказал: над клоуном все смеются. Над философом тоже. Что бы он ни сказал. Опасное занятие. Может, откажемся?

Хор (в разнобой):

– Нет, нет!

– Понятно, молоды ещё, шишек не набили. Отсюда смелость. Смелость – принадлежность юности. Говорят, смелость города берёт. Ну, что ж, ринемся, как суворовцы на крепость Измаила. Продолжу мысль Валентина, что именно вокруг.

Александр Дмитриевич подходит к доске, пишет цепочку снизу-вверх: человек – общество – мир (Земли, Вселенной).

– Прежде в себе разберёмся, что есть человек. Добавлю к тому, что сказано нашей Валентином, философии вообще без имени и своеобразия размышляющего, не бывает.

Философия, если она философия, а не… не способ заработка, приспособления к идеологии ради карьеры, что, конечно, грех, это всегда мысли конкретных мыслителей, способ мыслить своего народа. А не марсиан и лунатиков, скажем. А мы с вами будем творить свою философию.  Нет, мы здесь не будем искать истину, мы будем искать мышление. А истина живёт в самой жизни вокруг нас. Жить – это значит жить в истине, какой бы абсурдной ни казалась наша жизнь.  Впрочем, абсурдность проживания и есть подтверждение того, что мы живём в истине земной. Здесь иным существование быть не может.

– Да, кстати, не бойтесь ошибиться. Ошибка – это человеческое, как сказал бы великий мыслитель Фридрих Ницше, слишком человеческое. Подтверждает: кто ошибается, тот человек.

– И простите за долгий монолог, он наскучил вам. Но ещё одно, последнее. Если вы будете мыслить, то – своё, возникшее только в вас. И остерегайтесь мыслить чужими мыслями. Человек есть то, что он мыслит. Думать чужими идеями – значит, исчезнуть как отдельный, особый человек.

*

 Все ли поняли и всё ли поняли ученики из откровения учителя, неизвестно. Я и сам не понимаю, понял ли я. Я лишь писарь, и пишу под диктовку воспоминаний. Чьих-то.

*

– Итак, начнём? Смело прыгайте со скалы в океан мысли. Там душе вольготно. Будете думать не то, что я, и вопреки мне, – замечательно, мне на радость. Готовы?

– Да… – робкие голоса.

– Что такое человек, по-вашему?

– Человек произошёл от обезьяны. Обезьяна слезла с дерева, взяла палку, начала работать передними лапами и стала человеком. – Чёрненький, остроносый, с маленькими глазками.

– Простите, ваше имя, наш дарвинист?

– Максим.

Поднялся высокий симпатичный юноша:

– Меня зовут Олегом.

– Вы сидите, сидите, Олег.

– Не хочется думать, что от обезьяны. Но нас так учили.

Максим:

– Хочешь-не хочешь, но это так.

Александр Дмитриевич:

– А вы, Максим, так уверенно заявляете, вы что, присутствовали в тот момент, когда дарвинская обезьяна слезала с дерева?

Голос из задних рядов:
– Он вместе с шимпанзой слазили с дерева за палкой.

Смешки по классу.

Александр Дмитриевич:

– Не обижайтесь, Максим. Наш друг захотел повеселить нас. Но вот нам всем урок: такие сложные недоказуемые гипотезы философ не берёт на веру без размышлений, мыслительной проверки – повертеть в сознании так и сяк. И тогда ещё утверждает: скорее всего вот так, может быть так, а может, и иначе. Но друзья, твёрдо знайте: такое качание мысли – только кроме абсолютных нравственных принципов, всем известных. Но не всеми исполняемыми. Трудно это. Вы, Максим, так не сами помыслили, чужим умом, что, как мы говорили, опасно: можно провалиться куда-нибудь в тартарары. Но не смущайтесь. В вашем положении, естественно, вот так. Вы, конечно, знаете, что есть представление такое: человека создал Бог.

В разговор вступил новый мыслитель, полненький, розовощёкий, славненький, лицо доброе:

– Я Алексей. Бог – это миф. В него верят только необразованные, неумные люди.

А.Д.:

– Да, да, в отличие от вас, образованного, в Бога верили только такие неучи, как академик Павлов, великий философ Михайло Ломоносов, писатель и мыслитель Фёдор Михайлович Достоевский, гениальный М. Ю. Лермонтов, и несть им числа, таким неучам и неумным и в наше время, в отличие от нас и нашего друга Алексея. Я бы не стал совсем отказываться от этого представления. Оно открывает важные стороны жизни человека. Например, совершенствоваться всю жизнь. В частности, в таком направлении: «Любите ближнего, как самого себя». Это очень трудно, по себе знаю. Но вы, как хотите, это ваше личное дело. Почти личное, хотя и не совсем, если хорошо подумать. Так какой мы сделаем вывод по нашей проблеме?

Таня:

– Что мы не знаем, как произошёл человек. И, кажется, точно никто не знает.

Валентин:

– Но что-то мы узнаем, если вглядимся в жизнь людей.

Не буду пересказывать весь урок. Думаю, понятен метод преподавания Александра Дмитриевича. Видимо, они с отцом заимствовали его у Сократа.

*

Александр Дмитриевич входит в учительскую.

Сентябрьское солнце нежно освещает комнату, шкаф под стеклом с журналами, стол во всю комнату с тетрадками и книжками на нём и, конечно же, лица учителей.

 Александр Дмитриевич слышит спор. Учительница литературы, Наталья Петровна, немолодая женщина, страстно, будто речь шла о её личных делах, почти кричит:

– Запутался! Запутался! Он запутался! Он не понимает, что происходит в мире. Потому Гоголь и уничтожил свою рукопись.

Другой литератор, пожилой, спокойно:

– Это не Гоголь запутался, мы запутались, впрочем, как всё человечество. А Гоголь, думаю, находился в поиске о смыслах, он…

Александр Дмитриевич подумал: здесь, в глуши, на краю света, рукой подать до Полярного круга – спорят о смыслах, о Гоголе. О русские люди! Смыслы им подавай. Смыслы сущего – тайна. Она недоступна для раскрытия людям. Её можно почувствовать душой, а вынеси её оттуда в слове – и будет ложь. Впрочем, люди они сланые, и лучше спорить о Гоголе и смыслах, всё-таки работает душа, чем пить волку и жить бездумно.

У окна стоит Рекрут, опустив голову и прищурив глаза, было непонятно, улыбается он или печалится, или просто думает: нет смыслов, мы дружно идём в Никуда.

«Хороший человек Рекрут, – подумал Александр Дмитриевич, – умный, добрый, скромный. Хорошо поведёт предмет. По-своему, конечно, несколько иронично. Ну, и хорошо. Человечно».

За столом в торце сидит молодая учительница, только из института, биолог, красивая девушка Тамара Андреевна. «И, поди, думает, – мелькнула мысль у Александра Дмитриевича, – замуж, замуж надо. И, судя по тому, как она поглядывает на Рекрута, то могла думать: глупенький ты, не видишь, что ты нравишься девушке».

*

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века,

Всё будет так,

исхода нет,

 – слышит Александр Дмитриевич, покидая учительскую.

И Блока знают наизусть.

*

На выходной день десятый класс отправили в колхоз копать картошку. По принципу «чур на новенького» во главе поставили Александра Дмитриевича.

Трактор выворачивает клубни наверх, ребята собирают их в вёдра и относят в одно место для просушки. А. Д. работает наравне со всеми. Потом он скажет: хорошо общаться с юными, душа расслабляется.

Среди них свои шутники. Все дружно смеялись. А. Д. тоже.

Развели костёр, все сели вокруг, ребята пекли картошку. А. Д. впервые ел это замечательное блюдо с особым ароматом. Ребята доставали из костра картофелины, обтряхивали и давали учителю.

Вдруг Таня предложила А. Д. сбегать наперегонки до края поля. А. Д. согласился. Бежали рядом, никто не обгонял. Добежали.

А. Д. тяжело дышит:

– Простите, Таня, я разгадал ваше желание обогнать старика, я изо всех сил из какого-то задора не отставал. Хотя и трудно. Я не спортсмен, профессия сидячая. Бежал на характере рядом. Простите, вы, конечно, очень просто обогнали бы меня.

Таня:

– Хорошо, что не обогнала. Теперь поняла, что поступила глупо. А вы совсем не старик. А очень молодой. Ребята так и говорят о вас: наш молодой друг. Не обидитесь? Ведь вы учитель.

– Что вы! Спасибо ребятам. Польщён.

*

Но приятные минуты меркнут от постоянного сомнения. То, что я делаю, не бессмысленно ли? Свои сомнения в сути жизни внедряю в ребят. Слава Богу, они разные. Часть мыслит со мной, другая равнодушна. Лишь поддакивают, боятся – всё-таки учитель, надо делать вид: согласен. А те, что мыслят, лучше бы своим лбом, набив на нём шишки о жизнь, пришли бы к своим заблуждениям. Как к своим. И нет выхода из сомнений. Тупик.

*

Александр Дмитриевич летит над заснеженными полями, лесами, посёлками на «стрекозе» – маленьком, однокрылом, но славном самолётике, стройном, беленьком. Шёл 31-й день декабря 1961 года. В Усть-Ишим подали из области дополнительный рейс, желающих улететь на праздник в Омск было много. Решение лететь в Москву было внезапным. Остаться на каникулы – с ума сойдёшь от своих глупых мыслей. Движение сотрёт их, как бульдозер лемехом. Придут другие? Придут… Самолёт вмещал трёх пассажиров. А. Д. сидел рядом с лётчиком. Кабина чуть выдавалась над бортом, А. Д. грустно смотрел вниз, на просторы Сибири. А ведь в юности любовался ими. Глупость юности – благо души.

Лететь долго. Скорость стрекозы небольшая. Лётчик спросил А. Д.: «Вы не здешний, видно».

 А. Д. ответил, что он доцент МГУ, приехал помочь землякам наладить одну учебную дисциплину, всего на год. Вот лечу на каникулы к жене и дочери.

Лётчик покачал головой: улететь сегодня в Москву едва ли возможно.

А. Д. рассказал, что родился он здесь недалеко. Что его отец бежал из Москвы от расстрела. Профессор МГУ. Но донос догнал его и здесь. Следователь просил расстрел. Начальник заменил пятнадцатью годами лагерей. Строил на Урале военный завод и работал на нём полуголодный и полуодетый. Не все выжили. В 57-м реабилитирован.

– Я постараюсь достать вам билет. Бронь для руководителей всегда есть. Попрошу начальника аэропорта.

Достал билет. Мир не без добрых людей. Помоги, Господи, славному лётчику!

А. Д. сидел в салоне двухмоторного самолёта, серого, полненького, как дельфин. Пересекли Камень. Самолёт идёт гудя над просторами Великой Руси.

Москва.

*

В Москве по пути домой забежал в магазин за подарками. Кроме того, он вёз великолепный сибирский мёд и кедровые орешки, вкусные и целебные. В Москве они продаются редко и по заоблачной цене.

Дверь открыла Маша, Машенька, моя любовь. Она буквально упала на грудь мужа и зарыдала.

Вытирая ладонью слёзы, говорит:

– Прости, я от неожиданности и радости.

«Господи! – Александр Дмитриевич про себя. – Только разбережу души близких. Зря. Лучше бы один мучился. Куда ни кинь, везде клин».

Прибежала Анечка. Обняла отца за ноги. А. Д. поднял её и прижал к груди.

– Меня простите. Не предупредил. Достать билет в Москву на самолёт практически невозможно. Помог добрый человек, пошли ему Бог здоровья, и, конечно, Бог.

*

Вот так – отмечали Новый год вместе.

 

От Маши не ускользнуло, что Александр грустен. Каким уезжал, таким и приехал. Забеспокоилась.

А. Д. откинулся на спинку стула, промолвил:

– Я вступил на путь… но не осмыслил его до конца. Путь? К спасению?

Он поймал взгляд Маши, взгляд надежды.

– Мне придётся вернуться, довести класс до выпуска. Встретим вместе Рождество, и, простите меня, уеду. Надолго ли, не знаю. Что-то вертится в голове. О своей непутёвой жизни. Надо, Маша, додумать.