Утром меня разбудил сильный толчок и скрежет колёс. Я с трудом открыл глаза и прищурился. В нос ударил густой запах. Это даже был не воздух, а какая-то смесь газов, нависающей над людьми. На столике лежали куски арбуза, а над ними склонились несколько голов с чавканьем и звуками всасывания арбузного сока поедающие сахарную мякоть ягоды. Арбузные косточки радостно разлетались в разные стороны. Жены с сыном на месте не было. Увидев моё тревожное лицо, вчерашняя собеседница сообщила:

– Они в соседнем купе. Кто-то на полустанке ночью вышел, и проводник их переселил.

Было уже почти десять утра. Шторок на окне не было, и солнце пронизывало своими лучами купе насквозь.

Откуда-то с конца вагона донёсся крик:

– Кто чай будет пить?

Это кричал проводник, не желая пробираться через арбузные ядра. Люди отзывались в ответ, и проводник передавал по рукам свежезаваренный чай. Стаканы с кипятком в железных подстаканниках с фирменным логотипом железной дороги позвякивали как колокольчики. Их осторожно передавали из рук в руки.

Я поднялся и пошёл в соседнее купе. Маша с Димой лежали на второй полке в обнимку и спали. Здесь было немного посвободнее. Я поправил их матрац, укрыл простынями и стал смотреть в окно. Захотелось есть. Выглянул в проход и крикнул проводнику.

– Налейте, пожалуйста, три чая. Я сам подойду и возьму.

– Чёрного?

– Нет, зелёного.

В этом купе все уже позавтракали и сидели, прикрыв глаза. Я поставил стаканы на стол и вытащил из сумки две пачки сухой лапши и печенье. Лапшу высыпал в пластмассовые кружки и пошёл к титану заваривать. Вернувшись, я увидел, что мои уже встали и уместились за столиком.

Ко мне на колени перебрался Дима.

– Па, я хочу в туалет.

Очередь в туалет была как в Мавзолей.

Я посадил сына на плечи.

– Пойдём. Сейчас что-нибудь придумаем.

Энергично проталкиваясь между людьми, я крикнул:

– Товарищи, пропустите. Ребёнок в туалет хочет!

– Здесь все хотят!

– Это взрослые могут терпеть, а дети нет. Сейчас пацан наделает вам на ваши арбузы! А у него животик болит. Сейчас понос начнётся!

Вернувшись, мы уселись за стол. Чай и лапша уже заварились. Ели не спеша. Торопиться нам было некуда. Мы должны были выйти в Лисках ночью, чтобы пересесть на московский поезд уже до Белгорода.

День тянулся издевательски долго. В полудрёме журчали, как горные ручейки, разговоры. Мы приближались к границе. Когда начало вечереть, в вагоне поднялась суматоха, о которой говорила моя собеседница. Вагон наполнился непонятно откуда взявшимися людьми с горящими глазами и сумочками, висящими на боку. Они начали энергично скидывать тюки, сумки и связки с верхних полок. Арбузные торгаши откатили свой товар ближе к выходу. Заскрипели рулоны липкой ленты, которыми начали обматывать поклажу и тут же чёрными фломастерами писать буквы, цифры и фамилии. Вагон стал похож на кипящий котёл, в котором перемешались звуки, руки, лица, предметы и запахи. Всё это бурлило и кувыркалось, подготавливаясь к чему-то важному пока поезд не снизил скорость. Я и представить себе не мог, что так много всего в вагоне можно уместить! Вещи вытаскивали из каких-то щелей, из-за двойных стенок, из-под лавок с двойным дном. Набралось так много, что не то, чтобы протиснуться, а и продохнуть было трудно.

На крутом повороте заскрипели колёса. Проводника не было видно. Не хотел, наверное, мешать. Он закрылся у себя и не выходил. Мы же вжались в угол у столика, наблюдая за происходящим и не спуская глаз с наших чемоданов, выглядывающих сверху. Напротив нас тихо сидела продавщица лука, обняв свои огромные клетчатые сумки. Уловив в моём взгляде вопрос, она быстро произнесла:

– А я не с ними. Я в Лисках выйду.

Наступил момент, когда поезд почти остановился. И тут челночники открыли на ходу дверь вагона и начали выбрасывать из него всё, что было для этого приготовлено. Некоторые вышвыривали вещи прямо в вагонное окно. Всё летело прямо на землю: рулоны ковров, тюки с джинсами, связки хозяйственных сеток, сумки, набитые до отказа и распухшие, как глобусы, коробки, перемотанные скотчем, мешки, связанные верёвками и ещё много всякого такого, что описать невозможно.

За окном я заметил, как вдоль железной дороги на уровне нашего вагона ехал бортовой ЗИЛ. Около него бежали парни, собирали с земли выброшенные вещи и закидывали их в кузов. Всё происходило настолько быстро, словно мы все находимся на съёмках фильма в ускоренном режиме.

Минут через пятнадцать всё закончилось, и наступила тишина. Торгаши разбежались кто куда, а некоторые выпрыгнули из вагона на ходу. Тут же выскочил из своей каморки проводник и начал энергично проверять паспорта пассажиров. Это был молодой мужчина щуплого телосложения невысокого роста. На подбородке у него трепыхалась рыжая бородёнка, которую он постоянно поглаживал. Казалось, что он немного стеснялся этой волосяной несуразности. Форма проводника была ему великовата. Он затянулся широким ремнём брюк и засучил рукава форменной рубашки. Деловито пройдя с проверкой через весь вагон, он громко объявил:

– Чай, вода, лимонад, кофе, кроссворды. Подъезжаем к Актюбинску.

Вдруг из соседнего вагона к нам нырнул молодой парень высокого роста и, изображая глухонемого, стал раскладывать на столики разные предметы: открытки, крестики, блокнотики, ручки. Пробежав быстро до конца вагона, он на обратном пути всё собрал в сумку и исчез. Никто ни к чему не прикоснулся.

После экстренной эвакуации товаров и людей в вагоне стало просторно. Мы смогли нормально улечься и поспать. Но всё равно усталость сказывалась на настроении. Сыну было всего два с половиной годика. От жары, шума и постоянной тряски он стал капризничать и плакать. То ко мне заберётся на шею, то к маме на колени, то захочет спать, то просится в туалет. Мы всё понимали и успокаивали сына как могли.

У нас было два больших чемодана с личными вещами и одна огромная сумка с подарками для родственников. Что мы могли везти в подарок? То, что было купить по карману: сланцы, платки, тряпьё разное. Пришлось вещи перекидывать с места на место, раскрывать и закрывать чемоданы несколько раз. На станцию Лиски Воронежской области мы приехали в полночь.