Конец июня. Самое пекло. Воздух обжигающими струями резал воздух. Трава желтела, ручьи высыхали, а люди закрывали лёгкой одеждой тело, спасаясь от ожогов. Люди передвигались по городу с раскрытыми ртами, мелкими перебежками от автомата до автомата, где можно выпить стакан газированной холодной воды. От фонтана к фонтану, чтобы смочить руки и лицо.

Купив билеты на поезд и отправив контейнеры по указанному адресу, мы немного успокоились. Перед выходом мама перекрестила нас в дверях, шепча молитву. На перрон вокзала нас с вещами подбросил сосед, дядя Миша, который уже при прощании нам признался, что через пару месяцев уезжает с семьёй навсегда в Штаты.

– Ну, что ж, дядя Миша, кто куда. Спасибо! Удачи! – пожал я ему руку и вытащил из багажника сумки.

Поднявшись на платформу к путям, мы увидели у нашего поезда пёструю толпу людей, гудящую пчелиным роем. Подумали, что это провожающие. Люди энергично проталкивались в двери вагонов, отталкивая и проводников, и друг друга. На их лицах читались: ярость, страх и какая-то звериная оголтелость. До отправки поезда было около часа. Мы решили переждать это «вселенское столпотворение». А что нам волноваться? У нас на руках билеты, где чётко указаны места. Когда поезд буквально проглотил всех, находящихся на перроне, мы подошли к своему вагону и быстро поднялись внутрь. Проводника, проверяющего билеты, не было.

То, что мы увидели, краткому описанию не давалось. Забито людьми, сумками, свёртками, пакетами, плачущими детьми было буквально всё. Снизу доверху. Пол вагона был завален арбузами. Ногу некуда было поставить. На каждом пассажирском месте сидело по несколько человек. На верхних полках и на третьих вещевых стояли клетчатые огромные баулы, туго чем-то набитые. Под потолком, у самой лампы, прикреплены свёрнутые ковры и хозяйственные сетки. На коленях пассажиров громоздились тюки с джинсами, обвязанные джутовыми толстыми верёвками.

Отодвигая ногами огромные арбузы, мы двинулись к своим местам. Приближаясь, я начал предчувствовать что-то неладное. Духота в вагоне стояла неимоверная. Пот градом лился, затекая куда не попадя. Дошли. Вот они, наши места. Одно верхнее, одно нижнее. Оба места заняты людьми и вещами. На нижнем месте сидят четыре казашки неопределённого возраста. Я достаю и показываю билеты.

– Извините, но это наше место!

Все четверо одновременно, как сговорились, выхватили откуда-то изнутри и ткнули мне в лицо:

– Вот наши билеты! Это наши места!

Я сравнил билеты. Копии. Один в один. Что я мог на это ответить? Я должен был это предвидеть.

– А кто моё верхнее место сумками заставил? – крикнул я, насупив брови.

– Мен⁶! – рявкнуло что-то сверху.

Я поднял голову и увидел красное блюдоподобное блестящее лицо, как мякоть перезрелого арбуза. Оно растянулось в улыбке и в зубах я заметил зажатый кончик билета. Я понял, что нужно побыстрее как-то устраиваться. Не ехать же стоя. Глубоко вздохнув, я внимательно оглядел пассажиров купе и понял, что нужно перейти на казахский.

– Кұрметті жолдастар⁷. Подвиньтесь пожалуйста. Нам далеко ехать.

Женщины недовольно заёрзали и освободили краешек сиденья, где уместиться могла бы только одна нога. Потеснились и с другой стороны, куда я усадил жену со спящим сыном. Поезд шёл уже на полном ходу, когда мы только уселись. Начало смеркаться.

Немного успокоившись, я внимательно вгляделся в лица женщин напротив и тихо произнёс:

– Рахмет, әйелдер⁸!

И вдруг одна из них, что была ближе к окну сказала:

– Да не парься ты, парень. Они только до границы. За Актюбинском многие будут выгружаться. Там, не доезжая до границы с Россией, поезд делает крутой поворот и снижает скорость. Почти останавливается. Вот тут всё и начнётся.

– Что начнётся?

– Увидишь. Ты главное не спи и за своими вещами следи, – подмигнула она.

Я перевёл взгляд на огромные клетчатые сумки, стоящие рядом с ней. Мне стало интересно.

– А что вы везёте?

–  Зелёный лук. Тысячу пучков в двух сумках.

– А я-то думаю, откуда такой запах идёт.

– Не нравится запах лука?

– Нет, что вы. Нравится. Особенно нравится запах чеснока, – попытался я пошутить, но не увидев реакции, продолжил спрашивать:

– Выгодно лук везти на продажу?

– Конечно. Я сама не продаю. Я и покупаю оптом в Чимкенте и сдаю оптовикам. Получаю от них деньги и сразу назад за новым товаром.

– А в деньгах выгода какая?

– Я беру пучок лука за 3 тенге, а сдаю за 25. Разница моя. Дальше в России этот пучок в рублях продаётся ещё дороже. Да и пучки становятся тоньше. Но это уже меня не касается. В итоге нормально получается. И таких поездок я могу сделать три или четыре в месяц. Конечно, нужно тут же вычесть стоимость билетов туда–сюда, на питание, «на лапу» проводникам и таможенникам и на разные непредвиденные расходы. Но и всё равно на жизнь хватает, да ещё и дочке коплю на учёбу в Москве.

– А почему не в Алма-Ате?

– Мечта такая есть у неё – в Москве учиться. И нас потом к себе туда забрать.

Я кивнул на другие коробки и рулоны.

– А это вещи чьи?

– Кто чем может, тем и торгует. Хватит болтать. Надо спать.

Моя собеседница надвинула косынку на брови, просунула руку через ручки сумок, оперлась на столик и засопела.

Я повернулся к Маше. Хотел поймать её взгляд, но она сидя дремала, прижав к себе ребёнка. Была уже глубокая ночь. Все уснули. Кто как пристроился: сидя, повалившись на соседа, склонившись лицом вниз или свалившись на пол в обнимку с арбузом. В каком положении их накрыл сон, в таком они и остались.

Мои же глаза никак не закрывались. Я долго ещё вглядывался в темень за окном иногда поглядывая вверх. Мне казалось, что вот-вот всё это добро свалится нам на головы. Арбузы, как люди на толкучке, суетливо перекатывались с места на место, стукаясь о ноги спящих. Казалось, что они хотят разбудить людей и спросить их: «Куда же вы нас везёте? Зачем вырвали нас из родных полей? Что с нами будет?» Но люди спали, убаюканные железными колёсами и покачиванием вагона. Так и я, смотря сквозь вагонное окно на чёрную степь под фиолетовым небом, опустил голову на грудь и уснул.