Былинщики и народоведы. Былина – вещий сказ и божественное пение гусляра–былинщика в сопровождении величавой мелодии, что волнами вздымалась с гусельных струн. Слова быль, былина вытекали из слова было, ибо русские крестьяне полагали: в былях, былинах – нет вымысла, а так было в судьбе народа: «то старина, то и деяние».

«Древнерусская литература не знала вымышленных героев или сюжетов. В древних повестях всегда действовали исторические лица, описывались исторические события. Даже если автор вносил в своё повествование чудесное, фантастическое, то это не был сознательный вымысел, потому что сам писатель и его читатели верили в правдивость написанного"[1].

 «Народ, переживший на протяжении своей истории много тяжёлых и радостных событий, прекрасно их запомнил, оценил и пережитое передал на память следующим поколениям. Былины – это история, рассказанная самим народом. Тут могут быть неточности в хронологии, в терминах, тут могут быть фактические ошибки, объясняемые тем, что опоэтизированные предания не записывались, а хранились в памяти отдельных людей и передавались из уст в уста, но оценка событий здесь всегда верна и не может быть иной, поскольку народ был не простым свидетелем событий, а субъектом истории, непосредственно творившим эти события, самым непосредственным образом в них участвовавшим»[2]

Былины величали и эдак: старины – песни о старине, кои исполняли старинари: сказители, песельники, вещие бояны, внуки Велеса; и зародились старины на заре Киевской Руси, а расцвели в древнерусском царстве-государстве XI-XII веков; но звучали богатырские былины и до середины XX века на Русском Севере (Архангельская область, Карелия). А само понятие былина вначале XIX века ввёл в обиход знаменитый народовед Иван Сахаров, взяв понятие из «Слова о полку Игореве», где сказитель повествует «по былинам сего времени, а не по старинным песням» вещего Бояна во славу русских князей. 

Основоположник русской историографии Василий Татищев в тридцатых годах восемнадцатого века одобрительно помянул былины:

«Хотя оне не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однако же много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить»[3].

В первой половине XIX века русские литераторы Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Языков, Аксаков, Суриков, Гоголь, Кольцов и прочие с великим изумлением и восхищением открывали устное поэтическое искусство русского крестьянства, воплощая народные мотивы в своих сочинениях. Открывали же благодаря знаменитым народоведам Кирше Данилову, Ивану Снегирёву, Владимиру Далю, Петру Киреевскому, Ивану Сахарову и подобным.

Былина – суть народная песня; и по сему поводу повторю ранее реченные слова Ру­дольфа Вестфаля, немецкого исследователя антич­ной филологии и поэзии, знатока германской и русской народной этики:

 «Поразительно громадное большинство русских народных песен, как свадебных и похоронных, так и всяких других, представляют нам такую богатую, неисчерпаемую сокровищницу истинной нежной по­эзии, чисто поэтического мировоззрения, облечённого в высокопоэти­ческую форму, что литературная эстетика, приняв раз русскую пес­ню в круг сравнительных исследований, непременно назначит ей бе­зусловно первое место между песнями всех народов земного шара (Выделено мною. - А. Б.). И немецкая народная песня представляет нам много прекрасного, задушевного и глубоко прочувствованного, но так узко течение этой песни в сравнении с широким потоком русской народной лирики, которая не менее немецкой поражает ваше впечат­ление, но зато далеко превосходит ее своею несравненной законченно­стью формы... Философия истории имеет полное право вывести из этого дарования самые светлые заключения для будущности русской истории»[4].

Изначально богатырские былины записал Кирша Данилов по велению уральского промышленника Демидова, и случилось славное событие в сороковые годы восемнадцатого века.  По преданию былины и пел сам Кирша Данилов (Кирилл Данилов, Кирило Данилов Никитиных) молотовой мастер Невьянского завода Демидовых, гусляр и певец, что сподобился стать первым составителем сборника, куда с нотами вошло семьдесят одно песенное произведение: былины, и так же исторические, лирические, духовные песни. В 1804 году русские былины, дотоль лишь звучащие из уст песельника, былинщика, узрели белый свет в виде книжного сборника, составителем коего и стал, опять же, Кирша Данилов. Язык Даниловских былин столь архаичен, что нынешнему заурядному книгочею – чтиво тяжкое, но былиноведам – кладезь: вся история и судьба былин, как на ладони.

В тридцатых и сороковых годах девятнадцатого века Пётр Киреевский, и его друг, классический русский поэт Николай Языков затеяли и возглавили собирание былин и песен, исторических, обрядовых, лирических, застольных, звучащих из крестьянских уст. Земной поклон собирателям, ибо плод их трудов – огромнейшее собрание песенных произведений, запечатлевших тысячелетнюю крестьянскую Русь.

Пётр Киреевский, в лад прочим русским славянофилам, боготворил крестьянство, видя лишь в сельском сословии духовно-нравственный идеал, в основе коего боголюбие, общинность и крепкий домострой; а крестьян же в середине девятнадцатого века – восемьдесят два процента российского населения. Дабы постичь крестьянство, полагал Пётр Васильевич, российским книгочеям следует обратиться к русским эпическим песням.

Велики собирательные труды Петра Киреевского, коль по его записям в Поволжье, Русском Севере, Урале и прочих краях Земли русской Пётр Бессонов во второй половине девятнадцатого века издал сразу десять выпусков «Песен, собранных П. В. Киреевским», где начальные пять выпусков – богатырские былины. Жаль, что Пётру Васильевичу не посчастливилось узреть плоды всего своего творческого века, когда и собирал эпические песни, и сумел пробудить великий интерес к устной народной поэзии в Пушкине, Языкове, Лермонтове, Гоголе, Дале и в других русских писателях.

Столь же усердно, азартно и вдохновенно записывал былины от сказителей и Павел Николаевич Рыбников, сын старообрядческого купца; и судьба, что в руце Божией, благоволила былинщику в его добрых деяниях. Церковная и царская власть признала Павла Николаевича раскольничьим проповедником, сослала в город Петрозаводск; и здесь на благословенном Русском Севере, будучи царёвым чиновником, Павел Николаевич изрядно разъезжал по здешним деревням и сёлам; здесь с восхищением слушал онежские былины, здесь к шестидесятым годам записал 220 былин, что увидели свет в книге «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым».

Нынешнему обывателю, живущему в холе и неге, сроду не вместить в душу тяжелейший, героический труд собирателей устной народной поэзии девятнадцатого века, одолевающих сотни вёрст в голоде, холоде, в надсаде, в дорожных опасностях.  Великих трудов, скажем для наглядности, стоил Александру Григорьеву трёхтомник «Архангельские былины и исторические песни» собранные А.Д. Григорьевым». В ранней юности, не изживший и четверти века, Александр Григорьев уезжает в долгую фольклорную экспедицию на Побережье Белого моря, откуда привозит более четырёхсот былин, исторических песен и баллад.

 «Пример с А. Д. Григоревым особенно наглядно показывает, какие трудности чисто внешнего порядка вставали на пути собирателей, сколько сил, упорства, желания надо было иметь, чтобы в течение нескольких лет настойчиво исследовать глухие места, в которых хранилась былина. Только в одну третью поездку за два с половиной месяца Григорьев проехал 2098 вёрст по железной дороге, 180 на пароходе, 540 в лодках, 820 на лошадях и 62 версты прошёл пешком. Экспедиция проходила в холодную и дождливую погоду, в условиях бездорожья, полного отсутствия самых элементарных удобств, привычных для горожанина, безо всякой серьёзной поддержки со стороны местных и столичных учреждений и организаций. На свой страх и риск, одушевлённый страстью собирателя, Григорьев с фонографом в руках объехал и обошёл пешком 39 населённых пунктов, записал от 65 лиц 213 былин, сделал 174 записи напевов на 52 валика, собрал массу наблюдений над бытованием эпоса в этом районе, подробно познакомился с условиями жизни крестьян». (Б. Н. Путилов)[5]

Опасности поджидали собирателя и в пути, и в посельях; некого фольклориста …не упомню ныне фамилию… в кабаке записывающего беседы и песни мужиков, кабацкие ярыги даже и побили: мол, грамотный, в очках, не мужичьей облички, и записывает исподтишка – однако, жид.

Богатырские былины изначально величались старинами и веками слагались до Крещения Руси …вспомним Вольгу Святославовича, Микиту Селяниновича и Святогора… но славные имена избранных слагателей былин …чаще родом из крестьян… стали ведомы лишь в девятнадцатом столетии. Обрёл известность и славу олонецкий крестьянин Трофим Григорьевич Рябинин, исполнявший былины «Дунай», «Потык», «Илья и Калин-царь», «Илья и Соловей-разбойник» и прочие. Былинщик Павел Рыбников запечатлел Рябинина так:

«В его суровом взгляде, осанке, поклоне, поступи, во всей его наружности с первого взгляда была заметна спокойная сила и сдержанность»[6].

Трофим Рябинин – родоначальник династии былинных сказителей, и вот избранные, коих Господь осчастливил высоким сказительным даром: младший сын Трофима Григорьевича Иван, пасынок Ивана Трофимовича – Иван Рябинин-Андреев, его сын Пётр Иванович Рябинин-Андреев.

Прославилась в миру и архангельская крестьянка, вещая сказительница Марфа Семёновна Крюкова, которая, будучи неграмотной, создавала былинные шедевры в импровизации, а также пела и древние старины; из 157 былин, записанных от Марфы Семёновны, 78 созданы ею, поморкой, жемчужиной Белого моря и Русского Севера.

Былины воспели русский идеал – богатырскую державу, величаемую Русская Земля, грозную для врага, ласковую для доброхота. Цветущей, по разумению былинщиков, Русская Земля была, когда княжили в престольном граде Киеве Владимир Красно Солнышко и Владимир Мономах, правнук Крестителя Руси. Русская земля о ту пору собрала под орлиное крыло восточнославянские и финно-угорские племена.

"…Известно, что цикл былин о могучих богатырях Владимирова времени сложился на юге, но теперь там не помнят этих былин и давно позабыли о Владимировых богатырях. Там их место заняли казацкие думы, воспевающие подвиги казаков в борьбе с ляхами, татарами и турками.[7]"

Истинно, былины о святорусских богатырях сложились и пелись под гусельный звон в южной Руси, но, сохранённые не малороссами, а великороссами, былины о Русской земле и святорусском граде Киеве с XVIII века зазвучали из вещих уст сказителей Русского Севера, а потом в низовьях Волги, на Дону и в Сибири. А посему Киевская история – история русского народа, что опирается на три столпа: Малая, Белая и Великая Русь.

Учёные мужи трёх веков, позапрошлого, прошлого и нынешнего, описывали житие и деяния преподобного Илии Муромца, исходя из былин, летописей, исторических записок. Особо впечатляющее сочинение о святорусском богатыре – «Муромские предания об Илье Муромце»[8]  краеведа Александра Епанчина.  Житель древнего Мурома, выходец из древнего дворянского рода Епанчиных, прославленных тремя адмиралами, Александр Александрович Епанчин – собиратель преданий и легенд, старинных вещей, в записках воспевший муромские святыни и святых. Воистину народный подвижник, гордость Мурома, пристально, усердно, с любовью постигавший историческую судьбу родного города, талантливо воплотил открытия и откровения в краеведческих сочинениях.

Епанчина Нина Сергеевна, вдова и соратница славного муромского краеведа, поведала легенду, запечатлённую в записках мужа:

  «Благочестивые люди видят, что каждую полночь растворяются святые врата Благовещенского монастыря и из них в большой золочёной карете выезжают Константин, Михаил и Феодор, одетые в дорогие одежды, и едут к кафедральному собору Рождества Богородицы, где их встречают св. Пётр и Феврония. Помолясь, они все вместе тихо, плавно объезжают город, незримо охраняя его…»

 В «Летописи Муромского Свято-Троицкого женского епархиального монастыря», изданной в 2001 году к десятилетию возрождения обители,  описаны заслуги Александра Епанчина, что земной свой век, словно крест Господень, пронёс христианское послушание – служение русской святости, дабы обереглась в памяти живущих и грядущих поколений.  В «Летописи…» за 21-го августа запись:

«В день почитания Толгской иконы Божией Матери скоропостижно скончался известный в Муроме краевед Александр Александрович Епанчин. Именно по его инициативе и его стараниями в 1989 году, мощи Муромских святых – благоверных князей Константина, Михаила и Феодора, Петра и Февронии, праведной Иулиании Лазаревской – были возвращены из историко-художественного музея в Благовещенский собор, тогда единственный действующий храм в городе».