Битва Ильи с татарами и Соловьём-разбойником. До осени Илья помогал родителям на хлебородной ниве, а потом, благословившись, поклонившись батюшке и матушке, поскакал в стольный Киев-град. О первом богатырском путешествии Ильи изложено в былине «Илья Муромец и Соловей Разбойник. Первая поездка Ильи Муромца в Киев». 

 

Как из славнова города из Мурома,

Из тово села Карачаева

Как была-де поездка богатырская,

Нарежался Илья Муромец Иванович

Ко стольному городу ко Киеву

Он тою дорогою прамоезжую,

Котора залегла равно тридцать лет,

Через те леса брынския,

Через черны грязи смоленски…[1]

(…)

Что ясный сокол в перелёт летит,

 Как белый кречет перепархивает,

Мчится на коне старый богатырь Илья Муромец.

 

Испокон веку богатырь – воин конный, и конь ему и сват, и брат, и верный друг; недаром в народе молвлено: Конь не выдаст, и смерть не возьмёт; Добрый конь из воды вытащит, из огня вынесет.

Миновал Илья родную Муромскую землю, повстречал путников, что чудом бежали из города Чернигова, осаждённого басурманами; и поведали черниговские горожане со слезами:

 

У того ли города Чернигова

Нагнано-то силушки черным-черно,

Ай черным-черно, как черна ворона;

Так пехотою никто тут не прохашиват,

На добром кони никто тут не проезживат.

Птица чёрной ворон не пролетыват,

Серый зверь да не прорыскиват.

 

Опечалился богатырь, выслушав русское горе, взбушевался, поскакал на Чернигов-град, где узрел войско татарское, черным-черно; и в праведном гневе вырвал с корнем вековой дуб да, словно богатырской палицей, разметал татарские полчища, а после вырубил мечом Святогоровым, вытоптал конём матёрым. Ликовали черниговцы, славили святорусского богатыря, а знатные горожане, распахнув городские врата, вынесли на рушнике воеводскую булаву и, посулив злата-серебра, позвали Илью Муромца воеводить в Чернигове. По древнему преданию Илья ответил:

 – Азм есмь русич простой, богатырь крестьянский сын. Не корысти ради спасал я вас, и не надобно мне ни сребра, ни злата. Спасал я людей русских, девиц красныих, чад малыих, матерей старыих. Не пойду я к тебе воеводой в роскоши жить. Моё богачесство – силушка богатырская, моё дело – Руси служить, от супостатов оборонять.

«Хотяще от всея души и сердца Богу поработати и Руси Святой, помысл тщеславный отверг, егда тя нецыи тщахуся воеводой града Чернигова поставити, со смирением на службу ко князю киевскому поступил еси, да не такмо единому некоему граду, но всему народу службу сослужиши, яко невозбранно пети Богу ему: Аллилуиа». (Акафист, Кондак 7)

По натуре безсребренный, отказался Илья от злата-серебра, от булавы воеводской, а, помолясь, перекрестясь на маковки и кресты черниговских церквей, тронулся на стольный Киев-град. А коль поехал не окольной спокойной дорогой, а прямоезжей, то сразился с поганым Соловьём-разбойником, что хоронился на сплетении крон девяти дубов. Русские языковеды пришли к выводу, что Соловей-разбойник – кличка разбойника, тати придорожной. В древней и средневековой Руси иных людей звали по прозвищу: скажем, царский род Романовых пошёл от боярина Андрея Кобылы; а в храброй ватаге Ермака сражались с татарами Сокол и Петух, в грядущих поколениях – Соколовы и Петуховы. Эдак и потомки Соловья, – Соловьёвы.

Словом, бился Илья с разбойником Соловьём, который поначалу, вроде, одолел богатыря и запел, срамно выгибаясь:

 

Уж ты, чок, чок, чок,

Дурачок, чок, чок, чок.

Был силён, был храбёр,

Не примерившись, на меня попёр.

Уж ты, чок, чок, чок, дурачок,

Кто ты теперь? Покойничок…

 

 Но, с Божией помощью сразил Илья ворога лютого, приторочил к седельной луке, повёз в Киев на княжий суд и возле величавых хором Владимира Мономаха порешил Илья поганого душегубца:

 

 – Тоби полно-тко свистать да по-соловьему,

Тоби полно-тко кричать да по-звериному,

Тоби полно-тко слезить да отцей-матерей,

Тоби полно-тко вдовить да жён молодыих,

Тоби полно-тко спущать-то сиротить да малых детушек.

 

Народоведы узрели в Соловье-разбойнике языческого жреца Будамира, изгнанного из Киева князем Владимиром Мономахом. А помянутый ранее славный муромский краевед Александр Епанчин, размышляя о сем душегубце, писал:

«По муромским преданиям, Соловей-Разбойник был верховным жрецом Перуна в Киеве и звался Богомил-Соловей. После Крещения Руси бежал в муромские леса, где стал атаманом огромной шайки муромских разбойников-язычников, боровшихся с христианством. В преданиях допущена ошибка. Богомил, прозванный за красноречие "Соловей", был верховным жрецом в Новгороде. И после Крещения Новгорода поднял восстание язычников. Дальнейшая судьба неизвестна. По орловским преданиям, "Соловей" жил на месте современного села Девять Дубов (Бугодощь тож) Карачевского района Орловской области. Сидел на девяти сросшихся дубах, выросших из одного дубового пня, кроны которых так переплелись, что образовали второй ярус. В то время здесь были непроходимые леса и болота. Отсюда Соловей с разбойничками три раза нападал на Одринский монастырь, сжигая и разоряя его. Здесь же протекает речка Смородинная, и посему место, где росли эти дубы, называется "Соловьёв перевоз". В 1890 г. существовал ещё огромный пень одного из этих дубов. Рядом находится большой и глубокий колодец. В полуверсте от села находится полустанок Девять Дубов».

Подобные выводы – смутные размышления вслух, но истинно то, что Соловей-разбойник, – символ демонического язычества, и православный христианин Илья Муромец, повергши Соловья, очищает Святую Русь от языческой скверны. По древним преданиям Илья сражался и с прочими разбойными язычниками, кои бесам жряху, и всякий раз одолевал вольный люд.

* * *

Илья Муромец в святорусском граде Киеве.  С молитвой на устах одолев басурман, Илья Муромец, ещё маловедомый Руси, въехал в Киев, где угодил на пир, что закатил на весь мир князь Владимир. Пир – горой, и в светлой гридне, за столами окольными, за скатертями бранными, на скамеечках рыта бархата восседают богатыри стольнокиевские, пьют братину зелена вина.

 Пир у князя Владимира, – не заурядное застолье, но –  православное общение, братская встреча – братчина, где царит любовь ко Всевышнему и ближнему, где собрались не любители повеселиться, но великие вои, обороняющие Святую Русь от ворогов лютых.

 «Эти пиры, эта жизнь имеет и всерусское значение; видим здесь всю Русскую землю, собранную в единое целое христианскою верою, вокруг великого князя Владимира, просветителя земли Русской. Радость, проникнувшая в жизнь после возрождения Христовым учением, является как праздник, как постоянный братский пир[2]».

Лишь вошёл Илья Муромец во княжескую гридню, славные русские вои гостя за белы руки примали, за столы белодубовы сажали, за скатерти браные, за яства сахарные, за питья медвяные. А над стольным градом Киевом, над матерью городов русских, славя Бога, звенели колокола церковные.

Илья Муромец гостит у Владимира, князя Святой Руси, где народ уже давно отверг сатану и облачился во Христа Бога. Церковь спасительно, полноправно вошла в русскую жизнь; и, скажем, угодил крестьянский сын Илья Муромец на княжеское пиршество, а за дубовым столом уже восседает владыка Черниговский, а в Ростове Великом уже воздвигнут собор, где служит отец Алёши Поповича.

Славно гостил Илья Муромец у стольнокиевского князя Владимира, в былинах созвучного Мономаху, о коем изрядно хвалебных воспоминаний; лишь сего князя русский народ воспел в старинах, а в былине «Тугарин Змеевич» запечатлел княжескую победу над половецким ханом Тугорканом.

* * *

 Владимир Мономах, подобно равноапостольному предку, приближал ко двору велиих воев из древнерусских городов: из Ростова Великого, Галича, Рязани, Новгорода Великого, Мурома, Киева. Из дальних и ближних земель съезжались витязи к мудрому и доброму князю Владимиру, дабы постоять за вдов и сирот, за веру православную. Да и сам князь – истинный богатырь, одарённый Свыше храбростью, не ведающий страха, кроме страха Божия, о чем и речено в княжеском поучении:

«А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших. И миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца. (…) А вот как я трудился, охотясь: пока сидел в Чернигове, а из Чернигова выйдя, и до этого года – по сотне загонял и брал без трудов, не считая другой охоты, вне Турова, где с отцом охотился на всякого зверя. И вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками связал я в пущах десять и двадцать, живых коней, помимо того, что, разъезжая по равнине, ловил своими руками тех же коней диких. Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал. Вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул, и Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал – в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей»[3].

Илия Муромец величал Владимира ласковый князь, и счёл бы за честь буйну голову сложить за стольнокиевского князя, яко за други своя; да и Мономах любил крестьянского сына, и когда тот поверг Соловья-разбойника, одарил богатыря собольей шубой, скинув шубу с плеча. А шуба соболья о ту пору стоила табун лошадей-двухлеток голов эдак в сто; и шуба с княжеского плеча равнялась высокой воинской награде: именной сабле, именному мечу, именному луку.

 

 – Уж ты гой еси, Красно моё солнышко,

А ведь ласковой князь да ты Владимир-свет!

Благослови-ко съездить-то благослови-ко во чисто полё,

Мне прибрать в чистом поли себе дружиночку хоробрую, -

Послужить-то мне тебе да верой-правдою,

Верой-правдою тебе-ка неизменною –

Шьчо за те-ли за Божьи церьквы соборныя,

Шьчо за те мне за монастыри спасеныя,

Шьчо за тебя-то за князя со кнегииою.

 

Но допрежь Илья Муромец, обороняя Землю Русскую, хаживал даже к морюшку Хвалынскому, ставил «заставушки морские богатырские"…

 

Не ради князя Владимира,

Не ради княгини Апраксы Королевнчны,

А ради матушки свято Русь земли…