Илья Муромец сбивает церковные кресты. Облачённый великой воинской славой, после ратных подвигов Илья Муромец гостил в Киеве; и случилось, собрал князь Владимир[1] пир на весь мир, а Илью обошёл: в гридне князья да бояре, а Илейка, деревенщина, с крестьянским рылом, да попёр, было, в калашный ряд. Осадили бояре: всяк сверчок знай свой шесток; осерчал Илья, обиделся за крестьянский род, на коем искони покоилась Русь, словно на сказочном ките; разгневался крестьянский сын, взбунтовался. 

 

Выходил Илья он да на Киев-град, (…)

Тугой лук натягивал,

стал стрелять по церковным маковкам серебряным,

по крестам золочёным

и кричал мужикам киевским:

«Собирайте кресты золочёные

 серебряные церковные маковки,

несите в кружало – в питейный дом.

Заведём свой пир-столованье

на всех мужиков киевских!»

 

Илья Муромец, судя по былинам, да и по житию преподобного Илии Муромца, Печерского, смалу и по седую бороду славился боголюбием, сельской кротостью и в богатырском служении «за веру стоял да за Христовую… за церкви стоял да за соборные...» И вдруг рушит маковки церквей, сбивает кресты, дабы с киевскими мужиками и кабацкими ярыгами отнести кресты в корчму и пустить на пропой. Се образ русского мужичьего бунта супротив бар, что сурово подавлялись княжеской, а потом и царской властью. Хотя на кровавом зареве прошлого века царская власть, духовно ослабшая, чуждая народу, не усмирила бунт обезбоженных, ошалевших смердов.

Изрядно былин записали фольклористы в рабоче-крестьянскую эпоху, когда власть славила бедных, но кляла богатых, обличала попов, якобы сплошь толстопузых, а посему сказители, составители былинных сборников, думаю, в богоборческом угаре лукаво измыслили о сбитых крестах. Не мог богомольный Илья, грядущий Илия чудотворец впасть в эдакое богохульство.

Но вернёмся к ссоре былинного Ильи Муромца и былинного князя Владимира. Возгневался князь, изгнал Илейку из града Киева, а голь кабацкую прилюдно высек, дабы не повадно было.

Ссору великого князя Владимира и муромского богатыря живо, с почтением к Илье, описал граф Алексей Константинович Толстой:

 

«Подъ броней, съ простымъ наборомъ, /Хлѣба кусъ жуя, /Въ жаркій полдень ѣдетъ боромъ /Дѣдушка Илья. /Іэдетъ боромъ,—только слышно, /Какъ бряцаетъ бронь. /Топчетъ папортникъ пышный /Богатырскій конь. /И ворчитъ Илья сердито / — Ну, Владиміръ, что­жъ? / Посмотрю я, безъ Ильи­-то / Какъ ты проживешь! / Дворъ мнѣ, княже, твой не диво, / Не пировъ держусь; / Я мужикь неприхотливый, / Былъ бы хлѣба кусъ! / Но обнесъ меня ты чарой / Въ очередь мою / — Такъ шагай же мой чубарый / Уноси Илью! / Безъ меня другихъ довольно, / Сядутъ—полонъ столъ; / Только лакомы ужъ больно, / Любятъ женскій полъ. / Всѣ твои багатыри­-то, / Значитъ — молодежь / — Вотъ безъ стараго Ильи­то / Какъ ты проживешь! / Тѣмъ то я ихъ болѣ стою, / Что забылъ ужъ бабъ, / А какъ тресну булавою /— Такъ еще не слабъ!»[2]

* * *

Илья Муромец в пещерном узилище. И вновь, спустя годы, навестил Илья Муромец Киев, и вновь князь Владимир не приветил святорусского богатыря, посадил деревенщину с боярским и княжеским холопьем.

 

Не садил его Владимир со боярами,

Садил его Владимир с детьми боярскими

Говорит Илья таково слово:

 «Уж ты батюшко Владимир-князь,

Князь Владимир стольный киевский!

Не по чину место, не по силе честь:

Сам ты, князь, сидишь со воронами,

А меня садишь с воронятами».

 

Девять богатырей по велению князя пытались выкинуть из княжеской гридни дерзкого застольника, да сколь ни пихали, сколь ни толкали, пошевелить не смогли.

В иной былине Илья Муромец, обидевшись на князя Владимира за то, что не приветил старого казака, скинул соболью шубу, дарённую князем со своего плеча, да и порвал шубу в клочья. А то и пуще: ввалился осерчалый Илья в корчму, спросил у корчмаря три бочки вина безденежно; а когда корчмарь воспротивился, выбил пинком дверь в погреб, сгрёб две бочки, третью ногой покатил. Отведал богатырь зелена вина, зло, тяжко охмелел и пошёл куролесить.

 

Да скинул с себя шубу соболиную,

Владымиром стольнёкиевским дарёную,

Да уливал эту шубу зеленым вином,

Да и волочил по лужочку зелёному,

Да он ко шубе приговаривал…

 – Уливайся, моя шуба, зеленым вином,

Сулит ли мне Бог волочить собаку царя Калина

Да по этому лужочку зелёному,

А ему от моих белых рук плакати…

 

Обозлённый корчмарь, прислоняя ладонь к уху, подслушал угрозы Ильи Муромца, да и порысил в княжеский терем ябедничать. Вообразим: гридня князя, где с кубками в руках пируют князья и бояре, а на престоле – князь Владимир, рядом – княгиня Апраксия Королевишна. Низко, угодливо клянясь, в гридню входит карчмарь и, привирая, жалуется князю на Илью, мол, грозился Илейка эдак:

 

Да уливайся, моя шуба, зеленым вином,

Да сулит ли мне Бог волочить собаку князя Владимира,

Да по этому лужочку зелёному,

А ему от моих белых рук плакати…

Вспыхнул князь Владимир, яко береста в полыме, выбранил карачаровского мужика:

 

Ай же мужичища-деревенщина,

Во глазах, мужик, да подлыгаешься,

Во глазах, мужик, да насмехаешься…

Разгневался ласковый князь упёк мужика-деревенщину в пещерное узилище на погибель верную.

 

Как Владимир-князь да стольно-киевский

Поразгневался на старого казака Илью Муромца,

Засадил его во погреб во глубокии,

Во глубокий погреб во холодныи,

Да на три-то года поры-времени…

 

Но слава Богу, сердобольная и разумная княжна поразмыслила мудро:

 

А он мог бы постоять один за веру, за отечество,

Мог бы постоять один за Киев-град,

Мог бы постоять один за церкви за соборные…

(…)

Приказала сделать да ключи поддельные,

Положила-то людей да потаенныих,

Приказала-то на погреб на холодныи

Да снести перины да подушечки пуховые,

Одеяла приказала снести теплые,

Она ествушку поставить да хорошую

И одежду сменять с нова на ново

Тому старому казаку Илье Муромцу.

А Владимир-князь про то не ведает. 

* * *

Помирило великое лихо. Будучи коренным русаком, Илья Муромец зла не помнил и даже про обидчика мог сказать по-русски: «Бог ему судья, а не я…», а посему былые ссоры Ильи  с князем вершились миром. Вот и ныне, по-христиански отходчивые, Илья и князь Владимир вскоре помирились, и воцарилась меж ними любовь христорадная. А помирило великое лихо: тьма басурман поганых осадила Киев-град, и грозил собака Калин-царь, в иных былинах Мамай:

 

 Чернедь‑мужичков… всех повырубить,

Божьи церквы все на дым спустить,

Князю‑то Владимиру да голову срубить,

Да со той Опраксой‑королевичной.

 

Опечалился князь Владимир, во слезах покаялся, что посадил на цепь, уморил голодом, сгноил в узилище Илью Муромца, богатыря святорусского:

 

Нет жива-то старого казака Ильи Муромца,            

Некому стоять теперь за веру, за отечество,

Некому стоять за церкви ведь за Божьи...—

 

А проведал князь от княжны, что благодаря ей в добром здравии богатырь, так и, миролюбец, кинулся на поклон; пал державный князь в ноги деревенщине, потом, обняв и расцеловав, вывел страдальца из погреба холодного, усадил в гридне за стол дубовый, «кормил его да ествушкой сахарною,         а поил-то питьицем да медвяныим». Угостив на славу и взмолился:

 

 

Ай же, старыя казак да Илья Муромец!

Наш-то Киев-град нынь в полону стоит,

Обошёл собака Калин-царь наш Киев-град

Со своими со войсками со великими.

А постой-ко ты за веру, за отечество,

И постой-ко ты за славный Киев-град,

Да постой за матушки Божьи церкви…»

 

 

Грянул на Русь ворог, и русский богатырь Илья Муромец, три года отсидевший в пещерном узилище, без гордыни и кичливости, по-христиански простил князя Владимира, восстал за церкви соборные, за малых сирот и вдов, за князя Владимира со кня­гинею Опраксой Королевичной.

 

Не тужи то ты теперь, да Красно солнышко!

 Я тепере из неволюшки тебя повыручу…

 

 

Приказал Владимир Красно Солнышко молиться за Илью Муромца, славить заступника Земли Русской; повелел епископам да попам:

 

За Илью ту петь обедни ти с молебнами:

«Не за меня то молите, за Илью за Муромця».

 

Узрел Илья татарское полчище …черным черно по край земли… кликнул богатырей на подмогу; но сколь не уговаривал всё безтолку; не пошла дружина оборонять Русь, поскольку о ту пору, балуя бояр да князей, Владимир Стольнокиевский давно не жаловал богатырей, прозябающих на заставе. Однажды, согласно былине, повелел воинам двенадцать лет и носа не казать в Киеве; но, повторим реченное: былинный князь Владимир вольно измышлён сказителями и в подобных поступках чужд взаправдашнему Владимиру Мономаху.

Но все же вернёмся в мир былин… Опечалил Илью отказ братьев, с коими крест целовал на братанье, и без подмоги сразился Илья с погаными, и уж близка была погибель ратная, уж и дышала басурманским смрадом, но учуяли богатыри: изнемогает атаман…

 

Тут богатыри все святорусские

Скоро ведь седлали да добрых коней,

И садились молодцы да на добрых коней

И поехали раздольицем чистым полем

Ко тому ко городу ко Киеву,

И приехали они ко силушке татарскоей,

Припустили коней богатырскиих,

Стали бить‑то силушку татарскую…

 

Подобно Илье, карачаровской деревенщине, русские крестьяне в ушедшем веке, обиженные и оскорблённые, обездоленные и побитые, простили власти великие обиды, когда поганые ступили на отеческую землю, и власть в лице Сталина обратилась к народу с вековечным зовом: братья и сёстры, не отдадим на поруганье вражьей силе Землю Русскую! И, словно по богатырскому зову Ильи Муромца, забыв обиды, пошёл народ на битву, чтобы священной кровью смертью смерть попрать.

*  *  *

 Идолище поганое. Да, случалось, былинный киевский князь обижал Илью, мужичищу, деревенщину, а уж бояре и пуще, но, по-христиански прощая, забывая обиды, богатырь святорусский трижды спасал князя Владимира с Опраксией Королевишной от «гибели неминучей», и даже вызволил из позорного рабства, сразив Идолище поганое. 

А случилось эдак… Обиженный ласковым князем Владимиром, вновь отваженный от Киева, вернулся Илья в родное село Карачарово, где крестьянствовал, но вдруг затомился в мрачном предчувствии:

 

Я не знаю, отчего да занемог совсем,

Не могу теперь жить-то у себя в доме. (…)

Разболелося у мя всё ретиво сердце,

Закипела да у мя всё кровь горячая.

Ай не жгут ли ноне Стольный Киев-град,

Не пустили ли в разор церкви Божии,

Не полонят ли сирот, бедных вдовушек?

И верно, воцарился в Киеве татарский хан Идолище, и, словно жестоковыйные римляне-язычники, словно коварные иудеи, терзал и распинал христиан. Полонённый, обращённый в раба, князь Владимир плакался Илье:

Не даёт-то ведь царище всё Идолище

Поминать-то он Христа, Царя Небесного…

 

Свирепый душегуб люто ненавидел православных русичей, истреблял христиан, разорял храмы:

 

Я, собака-царь, Идолище поганое, вошёл в Киев-град,

Я ведь выжгу Киев-град, Божьи церькви…

 

И услышал Илья горестные плачи и стоны братьев и сестёр, ущемило, стеснило сердце сострадание, опалил душу праведный гнев. Но, рассудив трезво, порешил старый атаман одолеть ворога хитростью… Повстречался Илье «старец… пилигримище да… могучии Иванище», выведал атаман про Идолища от калики перехожей да переброжей, поменялся с богомольным странником одёжой, да и побрёл по горестной Руси в нищенском рубище.

Богомольцем, могучим странником Иванищем пеши явился Илья в Киев, пробрался в княжеский терем и утешил киевского князя, что прислуживал поганому хану, ходил в ханских кашеварах. В княжеской гридне,  развалившись на княжеском престоле, храпя со свистом, спал пузатый хан Идолище, а князь Вла­димир в белом поварском колпаке раскладывал по столешне золотые, серебряные кубки да братины. Плакал князь, ведая о горьком, яко полынь, рабском житье-бытье,  но Илья одобрял, утешал:

 

Не тужи то ты теперь, да красно солнышко!

Я тепере из неволюшки тебя повыручу…

 

Разбудил богатырь Идолище, и говорит поганому с ухмылкой: де, пришёл глянуть на диво дивное, чудо чудное, что полонило Киев-град. Полагая, что вопрошает убогий странник, Идолище спросил: сколь ест и пьёт богатырь Илья Муромец. Выведал: съедает Илья хлеба по ломтю, выпивает лишь пивную чашу, и засмеялся поганый да столь зычно хохотал, что толстое брюхо волнами всколыхалось. Уняв хохот, поганый заверил странника:

[Эдакого] на ладонь… положу, а другою прижму:

Останется меж руками да одно мокро…

Я чарочку пью пива полтора ведра,

Я все кушаю хлеба по семи пудов,

Я мяса -то ем  –  к  выти быка я съем.

 

Странник в свой черёд тоже засмеялся:

 

Как у нашего попа да у Левонтия у Ростовского,

Как была тут коровища-обжорища,

По кубоче соломы да на раз ела, на раз пила.

Ела-ела, пила-пила, сама лопнула…

 

Выхватил хан «ножишо, да кинжалишо», метнул в убогого странника, а Илья то ножишо на лету подхватывал, назад разворачивал, а потом «клюхою сорочинской» вдарил по поганой башке, и отлетела башка, словно пуговка.