Собака Калин-царь и Батый Батыевич. Былины славословят Илью Муромца, одолевшего уйму супостатов, и среди сих ворогов случались сильные вои, одолеть коих у прочих богатырей не хватало силушки, не хватало моченьки. Илья Муромец бил Соловья-разбойника, бил полчища Калина-царя, был Мамая и Батыя-царя, бил своеручно Идолища поганого, Сокольника и Жидовина. О сей великой эпохе есть летописное сведенье, где упоминается и фамилия моего далеко-далёкого пращура:

«Город ли Кидиш, что во дни стародавние от «погани рати» спасён был Ильёй Муромцем, славный ли город Покидыш, куда ездил богатый Суровец-Суздалец гостить-пировать у ласково князя Михаилы Ефиментьевича, не отсюда ли ветлужский князь Никита Байборода чинил набеги на земли московские, пробираясь лесами до Соли Галицкой...»[1].

Битва святорусских богатырей с поганым Калином-царём случилась, по преданию, в Каменном вражке – овраг среди болот и лесов в Чёрной рамени у реки Линды. Под водительством казачьего атамана Ильи Муромца одолели богатыри собаку Калин-царя, побили войско, но иные богатыри, сражённые басурманами, окаменели, обратились в гранитные валуны, и поныне лежащие в поминальном, печальном овражке – в Каменном вражке.

Лишь одыбали русичи после собаки Калина-царя, а ныне орда хана Батыя грянула на Русь.

 «И бысть попущением Божиим, грех ради наших, прииде нечестивый и безбожный царь Батый на Русь воевать; грады и веси разоряше, огнем их пожигаше, людие мечу предаваше, младенцев ножом закалаше, и бысть плач великий!..»[2]

Великий плач и в запеве былины «Илья Муромец и Батый Батыевич»:

 

Из-за моря, моря синего,

Из-за синего моря, из-за Черного,

Подымался Батый-царь сын Батыевич,

Со своим сыном, с Тарака́шком,

Со любимым зятем, со Ульюшком.

Собрал собака силы трёх годов,

Силы трёх годов и трёх месяцев…

Просит Батый… трёх сильных могучих богатырей:

Богатыря — старого казака Илейку Муромца,

Другого бога́тыря — Добрыню Никитича,

Третьего бога́тыря — Алёшу Поповича.

Похваляется: «Дашь — не дашь, за боём возьму,

Сильных богатырей под меч склоню,

Князя со княгинею в полон возьму,

Божьи церкви на дым спущу,

Чудны иконы по пла́вь реки,

Добрых мо́лодцев полоню станицами,

Красных девушек плени́цами,

Добрых коней табу́нами».

 

Жалует царь, да не жалует псарь… Жаловал князь святорусских богатырей, любил, яко братьев во Христе, да по наветам княжеских псарей остыл, удалил дружину из града Киева.

 

Говорит стар казак Илья Муромец:

«Уж давно нам от Киева отказано,

Отказано от Киева двенадцать лет».

 

Но во всякую лихую годину шёл стольнокиевский князь на поклон к деревенщине Илье и, падши ниц, молил о спасении, улещал, уговаривал:

 

Бил челом Владимир до сырой земли:

«Уж ты здравствуй, стар казак Илья Муромец!

Постарайся за веру християнскую

Не для меня, князя Владимира,

Не для-ради княгини Апра́ксии,

Не для церквей и мона́стырей,

А для бедных вдов и малых детей!»

 

После сих слов дрогнуло сердце стар-казака, улетучилась былая обида, праведный гнев полыхнул в богатырской груди, и созвал Илья Муромец крестовых братьев, богатырей святорусских, на битву страшную, битву смертельную, но по промыслу Божию не быть Илье убиту в сечи, не одолеть ворогам русских воев.

* * *

Битва Ильи Муромца с Жидовином. Увы, далеко не случайна былина о земле Жидовской и богатыре Жидовине, ибо три века Святая Русь оборонялась от могучего Хазарского каганата, чьи земли от Чермного моря до Хвалынского, в чьей власти великие торговые пути: Волжский – "Из Варяг в греки" и "Великий шелковый" – из Азии в Европу. Ближе к середине VIII века в Хазарию нагрянули рассеянные по миру, богатые иудеи, искусили хазарскую верхушку, коя, обрезавшись, облеклась во иудаизм.

А к сему вероисповеданию у православных христиан изрядная досада: пращуры хазарских иудеев распяли Иисуса Христа на Кресте, ибо ждали от Иисуса Назарея земных благ и мирового господства, а дождались лишь проповеди любви ко Всевышнему, ближнему и грядущего рая либо ада. Разочаровавшись во Иисусе, вопили Понтию Пилату:

«Распни, распни Его!..» (Лк 23:21); «…кровь его на нас и на чадех наших!» (Мф.27:25).

 О иудеях и о Христовом Кресте в церковном песнопении, посвящённом святым царю Константину и царской матери Елене:

 

«Константин днесь, с материю Еленою,

 крест являют, всечестное древо,

 всех убо иудеев посрамление суще,

 оружие же на противныя верных людей:

 нас бо ради явися знамение велие

 и во бранех грозное».

(Кондак равноапостольных. Константина и Елены, глас 3.)

 

По преданию, вельможный иудей Булан вовлёк хазарскую знать в иудейскую веру, а его потомок, богатый и знатный иудей Обадий захватил царскую власть, обратив кагана в послушного исполнителя иудейской воли. Пришельцы удерживали власть и богатством, и лукавой мудростью, и даже тем, что отдавали хазарским вельможам в жёны свои дочерей, а коль у евреев родословная ветвь по женской линии, то вельможные чада подобных браков взращивались по-иудейски.

Хазары промышляли работорговлей, и три века, нападая на Русь, угоняли в полон и рабство молодых русичей, и лишь через три века летом 964 года от Рождества Христова князь Святослав Игоревич, полководческим величием равный Александру Македонскому, разгромил Хазарию; и верховенство над кочевыми народами Причерноморья и Прикаспия от хазарского кагана перешло к русскому князю.

А Илья Муромец сражался с хазарским богатырём, когда киевский князь Святослав уже полвека назад сокрушил Хазарию, когда радостно вздохнула Русь, настрадавшись от хазарских набегов. Но, как поминалось ранее, вещие бояны в старинах вольно сплетали времена, совмещая князя Владимира Мономаха с равноапостольным князем Владимиром, величая обоих Красно Солнышко.

В сплетении времён родилась на свет и былина о матёром воине Жидовине, коего Добрыня Никитич узрел, и поведал о сём богатырям на заставе.

 

Да как нонечесь-то ездил я ко синю морю,

Ко синю морю ездил за охотою,

За той ли за охотой за молодецкою,

На охоте стрелять гусей, лебедей,

А как ехал в обороть из чиста поля,

В чистом поле увидал ископыть великую,

Ископыть велика – полпечи,

Учал я ископыть досматривать:

Еще что же то за богатырь ехал?

Из этой земли из Жидовския

Проехал Жидовин могуч богатырь

На эти степи на Цицарския!

 

Согласно былине, на заставе собрался казачий круг, и казаки думу думали, гадали, кого послать супротив могучего Жидовина; и оказалось, послать-то и некого: у Васьки в бою ноги заплетаются, Гришка – из бояр, а «боярские роди хвастливые; / На бою-драке призахвастается; / Погибнет Гришка понапрасному»; Алёшенька же – из поповского сословия, а «поповские глаза завидущие, поповские руки загребущие»:

 

Увидит Алёша на нахвалыцике

Много злата, серебра,

Злату Алёша позавидует;

Погибнет Алёша понапрасному.

 

Атаман казачий Илья Муромец послал подъатаманье Добрыню Никитича против хазарского богатыря; и узрел Добрыня: «вор, собака, Жидовин-нахвальщина» проскакал на добром коне – «сыра мать-земля всколыбалася, из озёр вода выливалася»; глянул Добрыния на эдакое чудо-юдо и с перепуга Господу Богу взмолился: «Унеси меня, Господи, от нахвальщика!»

Смекнул Илья: «больше некому заменитися, видно, ехать атаману самому»; и, осиянный святым духом Михаила-архангела, вдохновлённый праведным гневом, вздымается Илья Муромец на защиту Церкви, ибо поётся в старине: испокон-то русского веку грозились поганые порушить веру православную. Вот и Жидовин, что явился из Хазарии, зло сулится:                   

 

Я соборны болыши церкви на огонь сожгу,              

Я печатны болыши книги во грязи стопчу;

Чудны образы-иконы на поплав воды...

 

Пыль из-под копыт  застила небо, яко тучи грозовые; звенят мечи, яко гром гремит, искры летят от мечей, яко молнии сверкают… В диком поле сошлись богатыри, русский с хазарским, и жестокая брань разгорелась: бьются день, бьются ночь, и вновь – день и ночь; а когда сломались сабли, копья, булавы, сразились богатыри в рукопашную. Подвернулась левая нога, пал Илья на земь, и Жидовин тут же сел на богатыря и, злорадно хохоча, достал «чинжали́щё булатное.

 

Хочет вспороть груди белыя,

Хочет закрыть очи ясныя, 

По плеч отсечь буйну голову...» 

 

И решил нахвальщина поизмываться над поверженным: мол, старый и дряхлый пень, не ездил бы во чисто поле, не вынимал сабли острой, а поставил бы келейку придорожную и жил бы милостынькой. А Илья взмолился, глядя в небеса:

 

Ой ты ой еси, Пресвята Мать Богородица!

Ты почто это меня нынче повыдала?

Я за веру стоял да Христовую,

 Я за церкви стоял да за соборные!

Ай ли ладно у святых отцёв написано,

Ай ли ладно у апостолов удумано,

Написано было у святых отцёв,

Удумано было у апостолов:

«Не бывать Илье в чистом поле убитому…

 

И узрел Илья в небесах сияние, услышал колокольный благовест, втрое силы прибыло, и смахнул богатырь нахвальщину с груди.

 

Вышибал выше дерева жа́рового,

 Пал нахвальщина на сыру́ землю,

А и дух испустил…

 

 Удумал Жидовин покорить Святую Русь, и покорил бы – Добрынюшку бы честолюбием искусил, Алёшу Поповича златом-серебром соблазнил, – и владеть бы Жидовину Землей Русской, да святорусский богатырь Илия Муромец выехал во поле дикое, оборонил веру христианскую, постоял за вдов и сиротушек малых. И Бог Илие в помощь, и Покров Богородицы, и молитвы святых, и одолел Жидовина крестьянский сын, атаман казачий, яко святой Егорий Храбрый поразил копием змея озёрного, пожиравшего народ близ Ливанский гор. Воспоем же славу великому русскому воину:

«Радуйся, врагов веры христианския истребляя, (…) радуйся, русским духом иноплеменники изгонявый;(…) радуйся, преподобне отче Илие, земли Русския славный заступниче!»  (Акафист.)

* * *

 Сражение с родным сыном Сокольником. Царь Иудейский, псалмопевец Давид, искусив чужую жену, сгубив её мужа, блудно согрешал и – кара Господня: потерял сына; а великий еврейский воин Самсон …в былинах святорусский богатырь Самсон Самойлович либо Самсон Сильный… в блуде с роскошной, но коварной филистимлянкой Далилой, утратил данную свыше богатырскую силу и был ослеплён. Поминая Самсона, богословы рассуждали о дьявольской силе блудной страсти, коя, случалось, побеждала даже великих воинов. Феодорит Кирский в «Толкование на книгу Судей» упреждал сластолюбивых мужей:

«Столько-то борьба с похотью труднее подвига в воинских рядах! Того, кто так доблестно был мужествен, и прославился чудными подвигами, соделало пленником сластолюбие. Оно лишило его и Божественной благодати[3]».

И святой Иоанн Златоуст толкует о дьявольский силе чаровниц:

«Издревле в раю диавол уязвил Адама женщиною, женщиною кротчайшего Давида склонил к обманному убийству Урии, женщиною склонил к преступлению мудрейшего Соломона, женщиною мужественнейшего Самсона ослепил, по вине женщины умертвил сыновей священника Илии, по вине женщины заключил в оковах в темницу благороднейшего Иосифа, по вине женщины предал на усечение Иоанна, – светильника всего мира»[4].

Един Спас без греха… Покаялся Самсон и воскрес из греха, покаялся царь Давид и в боговдохновении создал «Псалтирь», настольную книгу христианина; эдак и богатырь Илья Муромец, проживший в миру не без греха, плакал, таясь в пещерной келейке, слёзно каялся любострастных грехах, увы, сопутствующих казачьей жизни – кочевой и хмельной. Николай Гоголь в гениальной повести «Тарас Бульба» запечатлел безумное пьянство запорожских казаков после победоносного сражения с польскими ляхами; но ведомо, упоение вином распаляет блудные и прелюбодейные страсти.

А Илья Муромец не во хмелю согрешил; бился с богатыркой-поляницей, и уж сразил, и вонзил бы «чинжалише» в белую грудь, но, победив богатырку в битве, покорился девьей красе; а плод блудной страсти – могучий воин Сокольник.

Поляницей в русской древности величали деву-воительницу, что поляковала – ездила в поле, и, будучи наёмницей западных королевств и умелой наездницей, храбро сражалась с киевскими богатырями. По преданию, лишь одолев поляницу в честном сражении, богатырь мог взять деву в жёны; эдак в сражении и казачий атаман Илья обзавёлся женой, пусть и без Божиего венца. По некой былине, оказалась та поляница не простой бабой Латыгоркой либо Златыгоркой, но королевой Латыногоркой, похоже, латынского, католического происхождения.

Согласно былинам, мощная поляница проскакала на богатырском коне, и…

 

 Мать сыра земля… всколыбаласе,

А и темны лесики, леса же всё шаталисе,

А и как Пучай-река… взволноваласе,

А и… морьской волной… разливаласе…

 

  Трижды окликнул Илья поляницу – не отозвалась, в сердцах трижды стрелял из лука, попадая в деву-богатырку; и лишь после третьей стрелы королева Латыногорка…

 

Оглянуласе, рассмехнуласе:

 – Я ведь думала, что летние комарики покусывают,

так же руськие богатыри постреливают!

 

Завязалась битва безпощадная; трижды бились от зари до зари, изломали мечи, копья и палицы, сцепились в рукопашную; и, увы, сразила бы поляница Илью, но взмолился Богу святорусский богатырь, помянул, что «святы ангелы говорили, а светлы архангелы-ти… проповедовали: «А и шшо в чистом поли, сказали, смерть не писана!». После молитвы и одолел Илья бабу Латыногорку; занёс «чинжалище» вспороть белы груди, да взмолилась поляница: поклялась, не зорить Святую Русь и стольный Киев град, посулила «выкуп дорогой, красно золото, чисто серебро», а еще и – завести «знакомствицо». 

Посреди степи раскинули белый шатёр, постелили скатерть-самобранку…

 

 И пировали-столовали трои суточки…

  И завелась у их любовь, любовь великая…

 

 А после посетил Илья королевство Латыногорки, пожил месяца три, и зачала королева; умолял Илья Муромец Латыногорку ехать под венец в Киев-град, либо в Муром-град либо в село Карачарово, но, увы, не поехала поляница, а в свою очередь умоляла возлюбленного кочевать в её королевство.

 

 – Я йиду да за тибя иду в замужесьво,

Ты садись, садись ко мне за короля царить!

Мне наскучило сидеть жить королевой.

 

Отмахнулся Илья от королевской чести, ибо ратный долг повлёк святорусского богатыря на пограничную заставу, и, погостив у королевы Латыногорки, оставив возлюбленной изрядно «золотой казны», отошёл на Русь. 

 

Латынгорка тогда-то всё с Ильей же приразъехалась,

 Во слезах-то она же с ним расставаласе.

С того времени королева вот Латынгорка

Понесла она в утробы чадо милого,

Ишше имя его было младой [Сокольничек]… 

 

А через год, истомившись в разлуке, Илия посетил возлюбленную, коя уже одарила богатыря малым чадом, в честь Архистратига именованного Михаилом. Вероятно, и в будущем посещал Илья Латыногорку, родившую Илье и дочь, но, похоже, воинские походы в дальние земли, сражения, ранения, излечения со временем затмили жену, увы, так и не обрётшую венца Божия.

Муромские предания жену Ильи Муромца величают: князь-барыня Енгалычева, атаманша разбойничей шайки; но в преданиях да в былинах, вольно смещаются, смешиваются века, и жена Ильи уже – Мария Енгалычева, о которой речено в географической книге:

 «...Энергичная и отважная княгиня Мария Алексеевна Енгалычева, прославившаяся в 1740-х годах своими разбоями. Она со своими дворовыми била смертным боем и грабила не только соседних крестьян, но и помещиков[5]».

 Но поведём далее речь о Латыногрке, былинной жене Ильи, одарившей богатыря сыном по прозвищу Сокольник или Сбут Борис королевич, и дочкой; но горечью степной полыни овеяны их отрочества, ибо – внебрачные, крапивные чада, коих злоязыкие дразнили ублудками (от слова блуд), звали сколотами, байстрюками, выродками. По былинам, возмужавшие сын и дочь со Златых гор либо со Святых гор порешили отомстить отцу за брошенную мать; но битва с дочерью, богатыркой-поляницей, редко поминается в старинах, а вот сражению отца с сыном Сокольником посвящены былины.

Явился Сокольник во Святую Русь и, проезжая мимо богатырской заставы, грозно посулился:

 

Да и еду я нонь да в стольный Киев-град,

Я грометь-шурмовать да в стольно Киев-град,

Я соборны больши церкви на дым спущу,

Я царевы больши покои на огонь сожгу,

Я печатны больши книги во грязи стопчу,

Чудны образы-иконы на поплав воды,

 Самого я князя да в котле сварю,

Саму я княгиню да за себя возьму…

 

Равно и перед битвой с Жидовином, казачий атаман Илья Муромец думал думу: пошлю Алёшу Поповича против Сокольника, а у того глаза завидущи, искусит Сокольник златом-серебром, сгинет Алёша понапрасну. Послал Илья Добрыню Никитича, податаманье, да вот беда-бединушка: выбил чужеземный богатырь Добрыню из седла, а потом «…дал он раз да по отяпышу, да прибавил он еще по алябышу»[6], и горемычный Добрыня едва ноги унёс. Доспел Илья: лишь ему, старому казаку, посильно сразить чужеземца; и поскакал во чисто поле, где узрел Сокольника и коня, яко чудище:

 

Во чистом то поле видно – курева стоит,

У коня из ушей да дым столбом валит,

Да из глаз у коня искры сыплются,

Из ноздрей у коня пламя мечется,

Да и сива де грива да расстилается,

Да и хвост то трубой да завивается.

 

 Битва Ильи с богатырём Сокольником подобна битве с Жидовином: сошлись две горы, бились при яром солнце, бились при стылой луне; сломали копья, сабли, раскалили палицы добела и сцепились в рукопашную; и вновь, яко в битве с Жидовином, левая нога у Ильи поскользнулась, правая подломилась, и пал богатырь на земь. Вскочил Сокольник на «белы груди» Ильи, выхватил «чинжалище», но взмолился святорусский витязь Царю Небесному и Царице Небесной – силы втрое прибыло. Свалил Сокольника Илья, сел на «черны груди», занёс было кинжал, но вдруг рука в плече занемела: и решил старый казак проведать «какой земли, какой вотчины» добрый молодец, какого роду и племени да как звать по имени, отчеству. Зло усмехнулся Сокольник: мол, будь я сверху, не стал бы выпытывать род и племя, а вспорол бы груди твои белые. Но коль русский воитель настаивал, Сокольник и поведал: вотчина – камешек от Латыря (Златые горы), а мать – Златыгорка (Латиногорка), «поляница да преудалая». Илья в ответ и покаялся:

 

Уж ты, чадо ли, чадо да моё милое,

Ты дитя ли мое, дитя сердечное!

Да съезжались с твоей мы ведь матерью

Да на том же мы на чистом поле,

Да и сила на силу прилучилася,

Да не ранились мы, не кровавились,

Сотворили мы с ней любовь телесную,

Да телесную любовь да мы сердечную,

Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили.

Да поедь ты нынь к своей матери,

Привези ты ее в стольно-Киев-град,

Да и будешь у меня ты первый богатырь,

Да не будет тебе у нас поединщиков.

 

Ухватил Илья Сокольника, «целует-то в уста сахарны, да ведёт его в тонкий бел шатёр во полотняный», где отец и сын пируют. Но… ели, пили, веселились, а на рассвете прослезились… Вернувшись в родные земли, Сокольник приехал к «маменьке родимой», «и слова со матерью не молвил (…), взял же копейцё да всё булатноё, он сколол же маменьку родимую» да порешил сколоть и отца – «собаку ярыжливу[7]». Едучи на Русь, Сокольник люто размышлял:

 

Хотъ и съездил я на славну на Святую Русь,

Так я нажил-то себе посмех великий:

Этот славный богатырь святорусьский,

Ай назвал тую мою матку блядкою,

Меня назвал блядкиным сыном.

Да убил я теперя да родну матушку,

Убью я теперя да стара казака,

Он спит нынь с устатку да с великого.

 

Вошёл Сокольник в белый шатёр, где однажды с отцом пировал, подкрался к спящему Илье, ткнул копьём бурзамецким в богатырскую грудь, да угодил в «золот чуден крест» с распятым Христом, а посему «копейцо извихнулося», и старый казак пробудился от сна.

«Я тебя породил, я тебя и убью…» – спустя века скорбно молвил казачий атаман Тарас Бульба сыну Андрию, что переметнулся к польским ляхам, что за красивую полячку предал Землю Русскую. А казачий атаман Илья Муромец ныне расправился с коварным сыном; а потом глянул на сражённого Сокольника, пал на колени и, целуя в стылый лоб, запричитал со слезами:

 

Уж ты, чадо ли, чадо да моё милое,

Ты дитя ли моё, дитя сердечное!

Я сгубил тебя, добра молодца,

А и грех такой как замаливать…

 

Но коль «добрый молодец» угрожал Руси: мол, «…соборны больши церкви на дым спущу, чудны образы-иконы на поплав воды», то и не во грех Илье Муромцу содеянное, ибо храбро стоял за православное Отечество. Посему и поётся в Акафисте преподобному Илие Муромцу:

 «Всякое естество человеков и Ангелов дивишася зело, егда ты сына единароднаго, Отечеству Русскому изменившаго, пощады не дая, копием заклал еси, да не чинит зла людем православным…» (Акафист, кондак 9).