Набожность Ильи и родителей. Отряхнувшая прах языческого идолопоклонства, Русь облеклась во Христа, и богатырь Илья Муромец с отрочества – православный христианин, потомственный боголюбец и богомолец. Вспомним ангельское исцеление:

«Разумев Илие, яко исцеле внезапу от недуга своего, первее крест по писаному на себе положи…» (Акафист, икос 2). 

 

А тут ли стал Илья да на резвы ноги,

 А крестил глаза на икону святых отцов:

 – А слава да слава, слава Господу!

 А дал Господь Бог мне хожденьице,

 А дал Господь мне в руках владеньице.

(…)

Я поеду во славный, стольный Киев-град,

Помолиться чудотворцам киевским,

В христолюбии жили родители Илейки Иван Тимофеевич и Епистимья Олександровна[1]; жили, не тужили, поскольку  блюли заповеди Божии:

«Яко во дни, благообразно да ходим, не козлогласований и пианства, не любодеяний и студодеяний, не рвений и зависти. Но облецытеся Господом нашим Иисусом Христом, и плоти угождая не творите похоти». (Римл. 13-13, 14.)

От родителей, благочестивых карачаровских крестьян, Илья унаследовал набожность, а посему деяния святорусского богатыря исполнены христианского духа.

 

Нехожалый, тяжкой хворью прикованный к одру и, чудесно исцелившись в тридцать лет, налившись богатырской силой, пришёл Илья на семейное угожье, где отец корчевал поле под пашню, а мать подсобляла. Узрев сына хожалого, мать, пав на колени, со слезами благодарила Христа Бога, а ликующий отец, будучи в храме, молился Спасу с земными поклонами: 

 

Ай тут батюшко ево да тому рад он был,

Тому рад-то он был, весьма радешенёк,

Он бежал-то скорешенько тут, скоро из циста поля;

Он хвалу-то приносил Богу небесному,

Во-вторых-то он Царицы, Божьёй Матери,

Во-третьих-то всё калик да перехожиих:

– Они были у меня да не просты люди,

Не просты были люди, да всё сьвяты отцы:

Исьцелили у меня сына единого…

 

Божьи посланники даруют богатырство крестьянскому сыну не ради потехи-утехи бойцовской и не ради служения князю Вла­димиру Мономаху, но дабы «по­стоял за веру христианскую». Подобное слышим и в благословении родителей, когда Илья ладится на ратные подвиги и, согласно православному обычаю, испрашивает родительское благословение у батюшки Ивана свет Тимофеевича:

 

Он и просит себе благословеньица: 

«Ох ты, гой еси, родимый, милый батюшка!

Дай ты мне своё благословеньице,

Я поеду во славный, стольный Киев-град,

Помолиться чудотворцам киевским,

Заложиться за князя Владимира, 

Послужить ему верой-правдою, 

Постоять за веру христианскую». 

Отвечает старый крестьянин, 

Иван Тимофеевич: 

«Я на добрые дела тебе благословенье дам,

А на худые дела благословенья нет. 

Поедешь ты путём-дорогою, 

Ни помысли злом на татарина, 

Ни убей в чистом поле христианина».

 

После батюшки благословляет Илью на добрые деяния и родная матушка Ефросинья свет Яковлевна:

 

    – А уж поедешь ты ли, чадо наше милое,

     А ты во славный да ли во Киев-град,

     А не кровавь сабли востроей,

     А не сироти-ко ты да малых детушек,

     А не бесчести-ко ты да молодыих жон.

   

Отец и мать чуют душой воинское призвание сына, а посему завещают не проливать крови христианской, но «врагов веры христианския истребляя».

После родительского благословения Илья, оседлав Бурушку, покинул отчий кров, тронулся в святорусский град Киев: Спасу помолиться, Печерским чудотворцам поклониться, а затем уж Земле Русской послужить.

«Радуйся, любовь Божию любви родительстей предпочетший; радуйся, дом отчий оставивый, да всему Отечествию службу сослужиши». (Акафист, икос 4).

Без Бога не до порога… Покинув село Карачарово, Илья, будучи воцерковлённым, «стоял заутреню во Муромли, а и к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев–град…». Былины песенным перстом указывают на усердную набожность Илии:

 

Умывается он да ключевой водой,

Утирается он да белым полотном,

А ставает да он нонь перед Господом,

А молится он да Господу Богу,

А крест кладёт да по-писаному,

А поклон ведёт да как водится,

А молитву творит полну Исусову...

 

А посадил князь Владимир деревенщину Илью в земляное узилище, воин Христов не тратит время даром:

 

Сидит-то за дубовым столом, 

А и горит у Ильи воскова свеча,

И читает книгу он Евангелие…

*  * *

Битвы с молитвой. Илья Муромец сражался против супостатов за веру православную, за церкви Божии, за вдов и сирот, и лишь попутно за князя Владимира с княгиней Опраксией Королевишной.

 

«Уж ты Спас, ты Спас да многомилослив,

Пресвятая Мати Божья, Богородица!

Я стоял ведь за веру да православную,

Я стоял же за церкви да всё за Божие,

Я стоял же за честные монастыри,

Я стерёг-берёг да красен Киев-град…

Я за землю стоял святорусскую,

Да за бедных вдов, за сирот малыих…»

 

А супостаты, искушаемые князем тьмы, с древних лет смотрели на Русь, яко на слепящее солнце, зло прищурившись, яро скрипя зубами, – ненавидели Святую Русь, словно иудейские книжники, фарисеи Христа Бога и христиан. Лелеяли, поганые, дьявольскую блажь сокрушить Русь, но храбрые воины, подобные Илье Муромцу, вставали горой за державу. Сила Ильи от Бога: святорусский богатырь поражает басурман по горячей мольбе, по молитвенному обращению к Царю Небесному и Царице Небесной, ко святым апостолом и Божиим угодникам.

Черниговские горожане советуют Илье ехать долгим, окольным путём, а не прямоезжею дорогою, что заколодела, замуравела…

 

На добром коне – не проезживать,

Чёрну ворону – не пролётывать,

Зверю серому – не прорыскивать.

Что у грязи-то, грязи чёрноей,

У берёзы той, у покляпыя,

Да у речки же у Смородины,

Соловей сидит во семи дубах,

Во семи дубах, ведь разбойничек…

Соловей свистит – по соловьему…

От того трава – уплетается,

От того цветы – осыпаются,

Тёмны лесушки – преклоняются,

А что люди есть – все мертво лежат.

 

От черниговских мужиков выслушал Илья страсти лютые, помолился Христу Богу, Богородице и всем святым, да с Божией помощью и сразил тать придорожную. Одолевший Соловья-разбойника, Тугарина Змеивича и Змея Горыныча, дважды Илья Муромец падал сражённый … битвы с Жидовином и Сокольником… дважды по молитве Спас добавлял Илье плотской силы, и богатырь сокрушал ворога.

 

Говорит Илья таковы слова: 

«Написано было у святых отцов, 

Удумано было у апостолов: 

Не бывать Илье в чистом поле убитому; 

А теперь Илья под богатырем!» 

Лежучи у Ильи втрое силы прибыло…

 

А хан Батый собрался казнить старого казака, но по слёзной мольбе Господь даровал Илье силушку неодолимую:

 

Взмолился стар казак Илия Муромец

Тому угоднику божьему Николаю:

«Погибаю я за веру христианскую!»

 У Илейки силы вдвое прибыло...

 

Поверженный Со­кольником, падает казачий атаман и жарко молится:

 

«Ох ты ой есть, Пресвята Мать Богородица!

Ты почто это меня нынче повыдала?

Я за веру стоял да Христовую,

Я за церкви стоял да за соборные».

Вдруг не ветру полоска перепахнула, —

Вдвое-втрое у старого да силы прибыло,

Да свистнул он Сокольника со белых грудей,

Да заскакивал ему да на черны груди...

 

Илью Муромца спасает вера, ибо лишь по вере и воздаёт Господь послушнику, не ослушнику: Сокольник ткнул копьецом бурзамецким в богатырскую грудь, и вороны расклевали бы тело бездыханное средь ковыльной степи, но крест спас богомольца.

 

Пригодился тут да золот крест чу­ден, —

По насадке копьецо да извихнулося…

 

Богатырка-поляница бьёт спящего Илию рогатиной, и вновь спасает крест:

 

Погодился у Илии да крест на вороте,

Крест на вороте да полторы пуда:

Пробудился он от звону крестового...

 

В иных былинах изображались и вековечные христианские обычаи: вспомним Иванище, калику перехожего, тоже обладавшего богатырской силой, который говорит Илье:

 

Я иду-бреду от города Иерусалима, 

Господу Богу помолился, 

Во Иордан реченьке искупался,

В кипарисном деревце сушился,

А ко Господнему гробу приложился…

 

* * *

Един Бог без греха, и русские богатыри, даже согрешая и каясь, – истинные христиане, одолевающие вражью силу по воле Божией, а ежели, случалось, и поражения терпели, то по грехам. Не в силе Бог, но в правде, а правда с русскими, ибо не разоряли чужеземья ради наживы и беснования,  но воевали, обороняя Русь либо спасая от погибели братьев славян и от порабощения малые племена.

Осадил Киев хан Батый с несметным полчищем, грянул поганый хан Мамай, – и перед всякой сечей, под тревожный набатный звон Илья Муромец, будучи казачьим атаманом, повелевал дружине:

 

Уж вы ой еси, русские богатыри!

Надо нам идти во Божью церковь,

В Божью церковь Богу молитися,

Помолитися Спасу-Вседержителю,

А затем пресвятой матерь-Богородице,

А затем и Миколе-то святителю,

Ой, помолитися, благословитися...

 

Старый казак Илья Муромец – атаман казачьей дружины, коя с просительной молитвой оседлает коней, с благодарственной расседлает, что и утверждает Василий Сухоруков,[2] царский историк казачьего мира:

«Предки наши, равно как и нынешние донцы, всякий успех… приписывали воле Божией. Оттого… сохранялся… обряд: войско, возвращавшееся из похода, идёт прямо к церкви. (…) По отпетии благодарственных молебен, воины выходили на площадь для свидания с родными товарищами. (…) Вера в то, что Господь всегда рядом, постоянно оберегает и хранит воина, никогда не оставляла казаков. И твёрдая вера в то, что убитый за правое дело, за слабых и обиженных, за веру Христову казак сразу идёт в рай, что «смерть за други своя» освобождает его от всех грехов, делала его бесстрашным в любом бою. (…) Духовным стержнем казаков являлась православная вера. Казак всегда видел своё предназначение как защитника идеалов Отечества и веры: свою жизнь он понимал как служение в активной форме – с оружием в руках. На службе ли, в походе или на круге, на речной волне или на отдыхе в курене – казак всегда чувствовал себя воином-христианином и в любую минуту мог стать борцом за землю русскую, за веру христианскую»[3].

Речено словно о казачьем атамане Илье Муромце, что служил по заповеди, прозвучавшей позже из уст святителя Филарета:

«Люби врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими!»[4].

* * *

На высоком киевском холме …может, под крестом святого апостола Андрея Первозванного… в отпахнутом белом шатре восседали за братчинным столом князь Владимир и богатырская дружина, вздымая кубки хмельного мёда, поминая ратные деяния. А гусляр под серебряный звон гуслей пел старины о великом полководце, князе Святославе Игоревиче, о святом Владимире, крестившем Русь, о Владимире Мономахе и киевских богатырях.

Но жаль, не дожили до нынешних времён первозданные былины, что рождались в душе, воображении и на устах вещего бояна. Увы, ведомы лишь богатырские старины, записанные народоведами от сказителей в позапрошлом веке да на рассвете прошлого, когда меркло в русских сердцах боголюбие, когда забывался страх Божий и вера в Царство Небесное.

Мировоззрение Ильи, карачаровского мужика, казачьего атамана, увы, могло  не совпадать в полноте с мировоззрением преподобного Илии, киево-печерского монаха, поскольку образ былинного Ильи зависел от духовных воззрений сказителей, а те либо обладали ясным православным духом, либо смешивали веру с языческими суевериями, либо и вовсе жили без Бога и царя в голове. Образ Ильи Муромца зависел и от воззрений учёных-народоведов, записывающих старины от старинщиков-былинщиков; зависел и от российских времён, когда филологи записывали былины: православные то времена или годы воинственного безбожия.

Безбожные былинщики прошлого века духовно искажали образ Ильи Муромца, своевольно вплетая в его нрав мистическое поклонение отцу-небу и матери-сырой земле, воспевая их страстное соитие, в громах, молниях и ливнях рождающее всё живое на земле. Чисто поле в славянском язычестве – священная мать–сыра земля, а посреди поля – судьбоносный бел-горюч-камень или камешек Алатырь, где начертан выбор грядущей роковины: быть богату, женату либо убиту. Илья читал каменные письмена, хотя и ведал заповедь Божию:

«Аз есмь Господь Бог твой; да не будут тебе бози инии, разве Мене. Не сотвори себе кумира и всякого подобия, елика на небеси горе и елика на земли низу, и елика в водах под землей, да не поклонишися им, ни послужиши им». ((Исх. 20:2–5).

 В душе старого казака Ильи Муромца – лишь закатные отзвуки ветхославянского язычества, звучащие в былинах при упоминании Микулы Селяниновича, коего «любит матушка сыра земля…», при жалобном обращении воина к матери-сырой земле в битвах и при судьбоносном раздумье у бел-горюч-камня Алатыря. Но, повторим реченное,  языческие мотивы в былинах измышлены, а православное христианство в Илье – с отрочества и до святой старости.

* * *

 Милосердный воин Илья. Любимый герой русского эпоса в тревожной воинской жизни обладал силой плотской, но и силой духовной, а посему избранные былины, воспевая подвиги святорусского богатыря, поминают его христианское смирение и кротость.

Христианское чувство Ильи не исчерпыва­ется тем, что в Святом Писании зело горазд, что «крест клал по-писаному, поклон вёл по-учёному» и насмерть стоял за церкви соборные, но и сам характер старого ка­зака, добродушный, кроткий и милосердный присущ истинному христолюбцу и богомольцу.

В дружине князя Владимира Илья Муромец – сиволапый мужичище, но  мудрее и храбрее прочих богатырей, да и по-христиански милосерднее. Дабы поладить миром, обойтись без кровопролития, миротворец Илья вёл переговоры с Калин-царём …очевидно, половцем… и просил того не осаждать Киев.

И поверженных святорусский богатырь жалел да, бывало, и отпускал с Богом. Скажем, в Диком поле Збут Борис-королевич, родич "короля Задонского", пришпорив коня, коршуном бросился на Илью Муромца: выстрелил в грудь из тугого лука, а богатырю, словно укус комара. Иной витязь трижды бы кинул ворога в небеса и дважды поймал либо вонзил кинжалище в чёрные груди, но благодушный Илия пожалел королевича:

 

 Не бьёт палицей тяжкою,

 Не вымает из налушна тугой лук,

 Из колчана колену стрелу,

 Не стреляет он Збута Бориса-королевича…

 

Ухватил Илья дерзкого королевича, бросил выше дерева «стоячева», затем подхватил, уложил на земь и спросил про «дядину-вотчину». Изумился благородству супротивника Збут Борис-королевич, яко изумлялись хазарские богатыри Сокольник и Жидовин:

 

 Кабы я у тебя на груди сидел,

 Я спорол бы тебе, старому, белую грудь...

 

Да и любой воин вспорол бы, не моргнув глазом, но лишь в русском воине, подобном Илье Муромцу, даже после яростной сечи просыпалось милосердие к поверженному и полонённому. Хотя, случалось, и русские ожесточались… Скажем, сражался Добрыня Никитич палицами с богатыркой бабой Горынинкой, потом бился врукопашную, и поборола баба славного богатыря и уж вознамерилась кинжал вонзить Добрынине в белы груди, да, слава Богу, подоспел Илья Муромец... Покорилась баба Илье, но обидела Добрыню:

 

Не ты меня побил, Добрыня Никитич млад,

Побил меня стары казак Илья Муромец…

Осерчал опороченный богатырь, и, лишь отвлёкся Илья, махом отсек голову вздорной бабе, чем огорчил и опечалил атамана.

А вот Илья, одолевши, не казнит Соловья-разбойника, но, приторочив к седлу, везёт на праведный суд князя Владимира Стольнокиевского. Мало того, на пиру y князя Владимира Илья в разгар веселья вспоминает o Соловье и просит князя Владимира отпотчевать разбойника чашей «зелена вина в полтора ведра, другой чашей пива пьяного, a третьей чашей меду сладкого, и дать ему закусить калачиком крупитчатым». Согласно некой былине Илья и не казнил Соловья, но взял с разбойника клятву «не сидеть на семи дубах», не свистеть по-разбойничьи, не губить души православные.

Илья Муромец милостиво обходился даже с погаными… Покорив полчища трёх царевичей татарских, Илья милует врагов:

 

Ох вы гой еси, мои три царевича!

Во полон ли мне вас взять?

Ай с вас буйны головы снять?

Как в полон мне вас взять,

У меня дороги заезжие и хлеба завозные;

А как головы снять, царски семена погубить.

Вы поедьте по своим местам,

Вы чините везде такову славу,

Что Святая Русь не пуста стоит,

На Святой Руси есть сильны могучи богатыри.

* * *

Илья безсребренник. Заповедь Христа Бога гласит:

«Скрывайте же себе сокровище на небеси, идеже ни червь, ни тля тлит, и идеже татие не подкопывают, ни крадут: идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» (Мф.20:21).

Ведал былинный Илья о сердечном сокровище и не копил богатства на земле, в Бога богател, жертвуя воинскую добычу монастырям и храмам, раздавая нищей братии.

 

Во чистом поле наехал на три погреба глубокиих,

И которые насыпаны погреба златом-серебра

Златом-серебром, каменьем драгоценныим;

И собирал тут добрый молодец всё злато это серебро

И раздавал это злато-серебро по нищей по братии;

И раздал он злато-серебро по сиротам да бесприютныим…

 

И в акафисте воспевается безсребренник Илия Муромец:

 «Странствуя по стороне киевстей и оберегая ю от лихих разбойник, богатства и чести не искал еси себе, но аз иду служити за веру христианскую, и за землю Русскую…» (Акафист, кондак 8)

Думал князь Владимир стольнокиевский за воинские подвиги одарить богатыря златом-серебром…

 

Благодарил-то князь Владимир Илью Муромця,

 Илью Муромця же он сына Ивановича,

Он хотел ёго тогда да ударить за всё

 Дорогима-ти ёго же он подарками:

 «Мне-ка, старому, подарочки не к надобью,

 Вот не к надобью подарочки, не надобно, сын, 

Ты положь-ко лучше, князь, эти подарочки

На соборы-ти, на храмы, церквы Божие,

Как на тех ли всё на сирот бесприютных всех.»

Тут славу поют Ильи же, Ильи Мурамцю…

 

 Возлюбленная казачьим атаманом, басурманская королева баба Латынгорка, жарко целуя в уста, умоляет Илью остаться в её царствии-государствии и царем царить, но Илья, отринув Латыногрку, сурово возглашает:

 

 – Мне не честь тогда была вот молодецкая,

Не заслуга была же богатырская,

Я покинул бы ведь славну Россиюшку…

 

Королевская власть, великие почести, бабьи чары не искусили православную душу Ильи, не затмили любовь к землякам, тоску по Земле Русской, да и воинский долг звал на Русь.

Илья Муромец и завершил век по-христиански свято: на последнем уклоне жизни ехал, не погоняя старого коня, и на перепутье трёх просёлочных дорог – судьбоносный Алатырь-камень, где роковые письмена. Поводил старый казак копьецом по строкам и если раньше езживал той дорогой, где могут убить, дабы от некого ближнего отвести смерть, нынче же вздумал иной дорогой ехать. Помолившись, перекрестившись, тронулся по лесному просёлку, где богату быть…

 

Едет добрый молодец да во чистом поле,

И увидел добрый молодец да Латырь-камешек…

(…)

Илья: «Поеду в ту дорожку, где богату быть!»

Едет старик по чисту полю,

Заехал ли стар во темны леса.

Стоит тут погреб золотой казны:

Повыкатил казну да Илья Муромец,

Нанял хитромудрыих плотников,

Построил он церковь соборную 

Святителю Николе Можайскому 

Во славном во городе во Киеве… 

 

По древнему преданию, на богачества, нажитые в сражениях, выстроил Илья храм и во земле муромской, а после сего удалился в святорусский Киев, где Божиим промыслом и сподобился святого пещерного жития.  

Сам заехал во пещеры во глубокие,

Тут Илья уж преставился.

Поныне его мощи нетленные!..