Больше всего в этой истории её тревожил Славочка: как воспримет его слабая психика выкрутасы жены. Светка явилась в девять, по всей видимости, пьяная, раз из стороны в сторону переваливается. А какой ей ещё быть после встреч с секретарями партии? Дома хоть шаром покати, ребёнок и муж голодные. Хоть бы руки не наложил...

А ведь вначале всё было хорошо, очень даже хорошо – интуиция не могла её подвести. Светочка напоминала распустившийся цветок, нежность светилась в каждой клеточке. Сын чувствовал себя спокойно и уверенно, постоянная широкая улыбка очень украшала его бронзовое лицо с остатками въевшегося афганского загара. Очертания сформировавшегося брюшка говорили о зрелости мужчины, прочном семейном тыле. Конечно, он довольно сильно хромал, и, как знала Елизавета Матвеевна от Светочки, ещё вскакивал и метался по ночам. Но всё же вызывать скорую помощь не приходилось.

Всё начало меняться, когда в городок, где они жили, переехала из станицы двоюродная сестра невестки Юля с новоиспечённым мужем, который младше её на четыре года. Сестра, в отличие от Светы, была более эмансипированной: у неё химическая завивка на длинных волосах, обесцвеченная по последней моде чёлка, тонкие, выщипанные рейсфедером брови и целый шифоньер мини-юбок – одна короче другой. Через некоторое время и невестка, подражая ей, сделала химию и выщипала брови, к тому же обновив гардероб. Это была уже не та барышня-крестьянка, которая появилась на пороге их дома в пляжных сланцах. От Светочки пахло дорогими духами, а на ногах красовались модные чехословацкие босоножки на тонком каблуке.

В квартире откуда-то появились японский веер, греческая амфора, дверные занавески из мелких ракушек, репродукции с кустодиевскими мадоннами. Елизавета Матвеевна была не против подобных изменений. Новый Светочкин облик даже радовал свекровь, поскольку престижное место работы обязывало к подобным переменам. Однако Елизавета Матвеевна не могла принять лишь одно: частые уходы Светочки к Юле, которая снимала квартиру на окраине города. Такими вечерами сын оставался один и, должно быть, очень скучал в отсутствие жены.

Где-то в марте, когда у Славочки обострялись старые боли, а походка становилась похожей на переваливание дряхлого старика, он, как обычно, отправился в санаторий подлечиться. Похорошевшая и бесконечно молодая Светочка с нового года получила повышение по службе и уже работала не в канцелярии, а секретарём у самого Самсонова – третьего секретаря райкома партии с соответственным изменением в размере заработной платы. Петенька начал сам кататься с детской горки, называл бабушку не «бабой», а «бабулей». За окном прорезались первые листочки, а сын, находясь в очередном отпуске, принимал грязи в санатории и готовился к новому трудовому году.

Во время отъезда сына Елизавета Матвеевна старалась не приходить к невестке, чтобы не навести её на мысль о недоверии. Да и в чём она могла ей не доверять? На то просто не было причин. Только раз Елизавета Матвеевна пришла, чтобы принести внуку пирог с его любимым клубничным вареньем, но, к сожалению, Светочки не оказалось дома. Она отсутствовала допоздна и на второй день. Любимый пирог Петеньке пришлось передать через соседку.

Елизавета Матвеевна очень ждала возвращения Славочки. Сын приехал отдохнувшим, полным сил, немного изголодавшимся по супруге и готовым в любой момент приступить к выполнению её просьб. Но кто знал, что так повернётся дело? Кто знал, чем отзовётся санаторное лечение сына?

У Елизаветы Матвеевны кольнуло сердце. Она остановилась и достала валидол. Мысли, как навязчивые ядовитые осы, клубились вокруг головы, не давая покоя. Свежая струйка ветра прошла мимо, слегка колыхая листву.

– Дзинь, дзинь, – послышались голоса листиков, и это ей напомнило детство, чтение книг Андерсена, где все предметы наделены голосами.

Она не на шутку испугалась: «Что это со мной? Надо держаться. У меня ещё много дел».

Елизавета Матвеевна ухватилась за стоящее рядом дерево и перевела дыхание. Она знала, что ей надо делать, знала до тонкостей высокого профессионала и была уверена, что задуманное будет иметь успех. Только бы здоровье не подвело.

Визит к третьему секретарю райкома партии решено было перенести на пятницу, чтобы побольнее ударить. А пока есть время, стоит разобраться с соседями. Нельзя откладывать визит к Андреевне. Раньше мама Елизаветы Матвеевны работала вместе с соседкой на консервном заводе, часто приходила к ней из другого конца города, но вряд ли это может возыметь влияние на Андреевну. Свекровь ненавидела этих сплетниц самой лютой ненавистью. Как эти узколобые бабёшки могут осуждать жену её сына, который чудом остался жив и которому свыше дано счастье обрести семью? Ведь они сами застали военное лихолетье, не понаслышке знают, что это такое... Елизавета Матвеевна также знала, что многие Славочкины друзья-афганцы не женились либо быстро теряли свои семьи. Вот из-за таких сварливых старух и теряли. Вечно им надо сунуть нос в чужие дела.

Встав на следующий день раньше обычного, она выпила кружку козьего молока, которое Лев Петрович заказывал одной чете. Такой завтрак Елизавета Матвеевна посчитала достаточным, чтобы налегке сходить туда и обратно без осложнений, что были в прошлый раз. Перед выходом она поцеловала фотографию внучка, которая стояла на комоде в красивой рамке, облепленной ракушками. Эту рамку они купили на море, когда ездили отмечать Петеньке годик.

Когда забеременела Светочка, а это случилось вскоре после свадьбы, Елизавета Матвеевна была одновременно и безмерно рада и бесконечно волновалась за потомство Славика, перенесшего тяжёлую травму и чересчур длительное лечение. Она переживала за будущего ребёнка сына, наверное, даже больше, чем когда-то за своего собственного.

Сын в ожидании наследника сиял от счастья и был так же безмятежен, как когда-то и его отец во время беременности жены. Наверное, волноваться за будущее поколение дано только женщине. Малыш появился на свет на две недели раньше положенного срока и был на редкость похож на Славочку в детстве: такой же белобрысенький, голубоглазый и пухлогубый. Внучка назвали Петей в честь прадеда, которого на самом деле именовали Пантелеймоном.

Первое время Елизавете Матвеевне пришлось многому учить юную невестку, которая ещё сама, по сути, была ребёнком. Она проводила рядом с внуком почти всё свободное время и так приросла к малышу, что готова была жить с молодыми в соседней комнате, просыпаться по ночам и баюкать младенца, когда подуставшая Светочка спала.

Благодаря свекрови невестка многому научилась и старалась претворять в жизнь уроки Елизаветы Матвеевны. Она делала сыну каждый день свежее картофельное пюре, яблочный и морковный соки, совмещала полноценное питание малыша с утренней зарядкой и обтиранием. Внучок рос не по дням, а по часам, прибавляя в весе и выказывая прорезавшиеся зубки.

Когда Петенька стал бόльшеньким, то на субботу и воскресенье молодые отдавали его старикам, и счастью Елизаветы Михайловны не было предела. Под раскидистым каштаном бабушка стелила внучку большое покрывало, которое досталось ей ещё от прадедов, и давала «вольную». Малыш грыз свежую морковку с грядки и, тыча в грудь пальчиком Елизавету Матвеевну и Льва Петровича, называл их «ба-ба» и «дедь».

По настоянию мамы ребёнка отдали в детский сад, когда ему исполнился годик. Елизавета Матвеевна радовалась за желание невестки работать, но всё же считала, что в данном случае лучше было бы придержать внука до отпущенных законодательством полутора лет. Лев Петрович ещё работал, и средства позволяли, но противиться воле Светочки Елизавета Матвеевна не стала. Во всяком случае, при частых заболеваниях Петеньки всё можно было вернуть «на круги своя», и она сама была не против сидеть с ребёнком. К радости и большому удивлению свекрови, внучок не очень огорчал своих родителей болезнями, и возвращать всё «на круги своя» не пришлось.

Несмотря на то что Светочка рано вышла из декретного отпуска, она успешно совмещала работу и домашние обязанности: её молодой возраст и природная хватка этому способствовали. Елизавета Матвеевна не могла нарадоваться счастью, дарованному свыше ей и её сыну. И хоть фундамент дома сына состоял из подорванного здоровья и рухнувших планов, сам дом, благодаря старанию деревенской девушки, был прочен и надёжен. Неужели позади больницы, болезни и бессонные ночи? И неужели завоёванное ею счастье рухнет в один момент? Всё, что создано благодаря её огромному труду, можно сказать, ценой жизни, вот так уйдёт в никуда? Сколько в невестку вложено, и вместо «спасибо» такая затрещина?

Елизавета Матвеевна знала многих знакомых, у кого сыновья были в разводе. Невестки из вредности запрещали детям встречаться с отцами, дедушками, бабушками. Многие исчезали в неизвестности. И что будет тогда с Петенькой? Что будет со Славиком, с ними, если тонкая ниточка, пуповина, связывающая воедино их всех, таких разных и по-своему своенравных, порвётся? Нет, не могла Елизавета Матвеевна позволить невестке разрушить семью, лишить её радости общения с единственным внуком, тем, кому предстоит продолжить их жизненный путь.

Перекрестив фотографию Петеньки, свекровь взяла приготовленное с вечера ведёрко с крыжовником и отправилась к себе на квартиру. Надо было закончить разговор с Андреевной раньше, пока на лавочки не высыпал народ. Не хотелось, чтоб её опять кто-то заметил. Хоть и не любила Елизавета Матвеевна эту скользкую бабёшку – никогда не знаешь, что у неё на уме, – но идти «на поклон» было надо, и ради Славика, Петеньки она готова была переступить через себя.

В подъезде у Андреевны было темно, пахло кошками и тянуло сыростью из подвала. Елизавета Матвеевна долго звонила и собралась уже было уходить, как за дверью послышался шум. Заспанная Андреевна появилась в байковом халате, облепленном кошачьей шерстью, по всей видимости, она в нём и спала. Шерстяной платок на голове говорил о болях. Андреевна без какого-либо удивления восприняла её приход, как будто ждала.

– О, Матвеевна! Так ты уже здесь?!

Елизавета Матвеевна впервые не знала, как реагировать на такие слова. Прежде чем впустить гостью на порог, хозяйка осмотрела пришедшую пристальным взглядом с ног до головы. Глаза у неё были ясные, светлые. У свекрови появилось такое чувство, что её пропускают сквозь рентгеновские лучи, заходить совсем расхотелось, но было поздно.

– Крыжовник сыплется, вот и решила занести. Не на базар же идти с ним, – глупо начала оправдываться Елизавета Матвеевна и протиснулась в дверной проём, не дожидаясь приглашения.

– А у тебя и едоков как будто нет!..

Последнее Елизавета Матвеевна оставила без комментариев.

В квартире пахло валерьянкой и китайским бальзамом, известным под названием «Звёздочка». Вдоль стен узкого коридора стояли какие-то мешки, коробки.

– Я как из Хабаровска переехала, так всё не могу разобраться. Там двухкомнатная была, а здесь, вишь, только одна, – оправдывалась хозяйка.

Елизавета Матвеевна с трудом пробралась на кухню, шумно поставила ведро на стол. Кухня годами не подвергалась ремонту. В углу, над самой мойкой, было проржавевшее пятно. Сквозь мутное стекло с трудом проникал свет.

–  Гляди-ка, поспело! – накинулась на крыжовник Андреевна, как будто в первый раз его видит. – Да ты садись, садись.

Всё было до такой степени грязным, что не хотелось ни за что браться, а появлялось желание побыстрее уйти. Прежде чем сесть, Елизавета Матвеевна оглядела стул и смахнула липкой тряпкой крошки.

– Ну, давай рассказывай, как ты живёшь? – сразу перешла к делу Елизавета Матвеевна.

Надо брать быка за рога, пока Андреевна занята поглощением ягод.

– Живё-ё-ём помаленьку... – не собираясь раскрывать тайны двора, протянула Андреевна. – Пока встанешь, поешь... Я ещё и не завтракала. У меня голова сегодня всю ночь болела. Может быть, чайку? – немного насытившись витаминами, предложила она.

Ещё этого Елизавете Матвеевне не хватало. Её грязные чашки, которые она живо представила, могли перебить любой аппетит. Но Андреевна уже хлопотала вокруг плиты, ставя ковшик с толстым слоем накипи. Что ж, придётся через силу пить, жизнь заставит…

– Я уж в ковшике привыкла. Здесь ра-а-аз и готово!

– Как капуста?

Андреевна выращивала под окном капусту. Разведение на юге этой овощной культуры – занятие хлопотное, требует огромных усилий и постоянного полива. Капусту, как водится, воровали, но упрямая бабуля продолжала каждый год её сажать заново, ограждая свой крошечный огородик под окном новым витком проволоки. Говаривали даже, что она сама ночами срезает капусту, но ссылается на воров ради разговоров о своей многострадальной персоне. «Спектакль, да и только», – думала по этому поводу Елизавета Матвеевна.

– Да что?! Поливать замучаешься. А толку-то? Уже два кочана унесли. Листья закручиваются на остальных. Нет, не буду больше сажать.

Елизавета Матвеевна с облегчением вздохнула. Может быть, поменьше как охранник будет на лавке сидеть да в окно таращиться.

– На следующий год лучше огурцы посажу, – обрадовала её Андреевна. – Огурцы – это пища! А что капуста? На пироги. А я сейчас уже слаба для пирогов стала.

– Правильно, правильно, Андреевна, – решила поддержать её гостья. – Сажай огурцы. Человеку движение надо. Что он без движения? Побегаешь, похлопочешь – глядишь, и день пройдёт. А так что за жизнь?

– Да я бы и не сажала, – начала оправдываться Андреевна. – Так ведь всё бурьяном зарастёт. Никому же, кроме меня, ничего не надо. Сама понимаешь… Молодые – они все бегут. Им разве за землёй смотреть? У Вальки ребёнок маленький, дальше на четвёртом Тамарка – та вся больная. Эти молодые на пятом… Им-то зачем? Вон твоя невестка. Она разве что сажает под окном? То-то…

– Андреевна, у моей невестки огород пятнадцать соток в деревне. Они там со Славиком и её бабушкой все выходные вкалывают. Вот думали хоть в эту субботу поехать все вместе на пруд отдохнуть. Там лодки, водные велосипеды – всё культурно.

– На пруд? – переспросила Андреевна, как будто ни разу не слышала. – Давненько я там не была.

– Во-о-от. Пусть хоть они побудут.

– А вот и кипяток поспел, – оживилась Андреевна. – Я тебе ячменного напиточка заварю.

Чашки оказались, как и предполагала Елизавета Матвеевна, самой последней несвежести.

Кофейный напиток отдавал опилками, но пить было надо.

– Знаю, знаю… Молодым тоже достаётся, – продолжила после небольшой паузы Андреевна. – Но всё же мы не такие были…

В проёме двери появилась кошка. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой и, недолго думая, запрыгнула на стол, заняв всё свободное пространство.

– Не такие, не такие, Андреевна, – не отрывая взгляда от наглой кошки, поддержала разговор Елизавета Матвеевна.

– А посмотри, в чём они ходят?! Что это за мода?! У меня у племянника дочка. Тринадцать лет, а уже красится. Юбка чуть ниже энтого самого места. И ничего не скажи. Да ты и сама знаешь. Невестка-то у тебя больно модная! Сегодня бела кофта, завтра – чёрна, послезавтра – красна. А каблуки-то, каблуки…

– Да, да, да. И ничего не скажи, – с трудом выдавливала Елизавета Матвеевна, отпивая мутное пойло.

– Дак она идёт и шатается.

Елизавета Матвеевна не знала, как и реагировать. Было в этом прищуре умных глаз что-то испытывающее и одновременно обнадёживающее.

– У нас асфальт, сама знаешь, весь в кочках. Закачаешься тут на таких каблучищах! А они уж до самой ночи...

Елизавета Матвеевна не выдержала и согнала кошку.

– Работали, работали, Андреевна. Сейчас перед съездом самая работа, – опять ей пришлось говорить про съезд,  хоть и понимала, что не поверят.

– И я говорю: работали. Во дворе у нас темно. Да тут и днём упасть можно. А каблук, сама понимаешь, верть – и всё тут...

– Да, да.

– А ты попробуй ей скажи – такое начнётся!.. Напрасно только нервы тратить…

– Да что там… – с горечью махнула рукой свекровь, говорить что-либо она была уже не в силах.

– Да ты не расстраивайся, не расстраивайся. Я с ней сама поговорю. Она же должна знать – у нас так не принято… – продолжала об одном и том же, но другими словами Андреевна, и от этого понимания и сочувствия Елизавете Матвеевне захотелось плакать навзрыд, не скрывая своих чувств. Слёзы сами потекли по щекам, и она уже не контролировала себя.

– Ну что ты, девочка моя. Не надо расстраиваться, – Андреевна тёплой рукой провела по голове Елизаветы Матвеевны, как когда-то мама. И на минуту та стала маленькой девочкой, которую незаслуженно обижают другие.

Выходила Елизавета Матвеевна от соседки в каком-то приподнятом настроении, будто после грозы прояснилось небо и стало отчего-то радостно на душе. Вот шла научать старую перечницу, а оказалась сама в роли ученицы. Но главное, что за всё время пребывания у Андреевны они так ни разу и не обмолвились о настоящей проблеме. Всё крутилось вокруг моды да манеры поведения, но никак вокруг подлинной причины.

– Я к твоей покойной матушке хорошо относилась. Поклонись там от меня на кладбище... – на прощание произнесла старушка. – И спасибо, что не забываешь. Вот видишь, сама пришла…

Елизавете Матвеевне стало стыдно. Ведь она знала о сложной судьбе этой женщины, знала, что несколько лет назад её сын ушёл в булочную и не вернулся, отчего Андреевна закрылась в своём горе и мир сузился до пределов крошечного огородика, куда она хотела убежать из ненавистных стен, тягостной атмосферы квартиры. Она ждала сына, как когда-то ждала своего Елизавета Матвеевна, и только не так давно его тело, объеденное крысами, по наколке обнаружили в одном из канализационных люков на окраине города. Знала о её страданиях, но так и не удосужилась прийти после смерти матери поговорить, согреть тёплым словом.

Она шла по двору и впервые не стеснялась своих слёз. Она не боялась, что такой её увидят и непременно осудят. Это были слёзы очищения за саму себя, такую чёрствую и безразличную к судьбе давней приятельницы матери.