Ей нравилось посещать современные аптеки, дорогие бутики, салоны мобильной связи, все те заведения, где дорого, со вкусом, культурное обращение и немноголюдно. Там Марина чувствовала себя человеком. Подходили вежливые девушки, спрашивали, чем помочь. Марина для видимости задавала вопросы, её водили вдоль полок, показывали, давали потрогать. От девушек приятно пахло, их личики были свежие, красиво оттенённые косметическими штрихами. Марина наслаждалась общением, которого в её жизни практически не осталось.

Это был высокий жилистый, начинавший сутулиться шатен со взглядом, который выражал одновременно презрительное спокойствие (в то время в кинотеатре «Иллюзион», который размещался в «высотке» на Котельнической набережной и считался культовым, часто крутили американские вестерны. Презрительное спокойствие — как раз их тех вестернов), пренебрежение условностями и лёгкую насмешку. Уже позже я узнал, что именно такой взгляд «а ля Юл Бриннер» был опознавательным «фирменным» знаком тогдашних московских фарцовщиков.

Просыпаюсь уже вечером. Приятное такое настроение, будто после баньки. На улице вот эта самая июньская прохлада. Лёгкость. Звонит Моряк. Он всегда звонит неспроста. Приходи, говорит, культурно пить. То есть всякие хорошие сорта пива. И приятной закуси. А чтобы времени зря не тратить, давай дуй на такси. Такси — оно сила. Ух — и на месте. Идти десять минут, но такси — красиво. Едешь, в морду ветер дует. Тормозните-ка вот тут, я пива докуплю. А у Моряка уже сервировано всё. Вобла, терпуг вяленый, тихоокеанский краб, или камчатский. Индийский пейл-эль, американский, стауты… лагера и сидра несколько литров, чтобы постоять на балконе, попыхтеть сигарами, подышать свежим юго-западным ветром. Знаете, чем пахнет юго-западный ветер?

1964 год. Юрка рассказывал однажды, и я как могу передаю тут этот рассказ. Александр Николаевич выходит раз за ворота. А мимо идёт тёплая компания загулявших мужчин, из тех, о ком говорят “не в ладах с законом”. Были на нашей Огородной улице и такие. Они выпивши и им впору покуражиться. “Ну чё, десантник, ну чё, воин-герой! — говорит Женя Сватиков по прозвищу Баян, с вызовом — давай бороться, а! На кону бутылка плодово-выгодной! А? А.Н. Клюев стоит и как-то этак раздумчиво на борзую троицу тунеядцев с лукавинкою поглядывает. “Вас, вишь, трое… — рука его делает жест, долженствовавший подкрепить процесс раздумья — и куда мне, старику, против молодцев”.

Известный столичный артист — Николай Юрьевич Стоянцев — постоянный приглашенный аукционист на балу. Раньше организацией занималась одна компания. Но по разным причинам ее отстранили. И за частичную организацию взялась наша театральная площадка. Почему, спросите вы, именно театральная площадка, а не театр? Как бы вам объяснить. Театр — это место, где ставят спектакли, получая гроши. А наша театральная площадка занималась привозом антрепризных спектаклей и концертов. В общем, кто-то тратит бюджетные деньги на искусство, а кто-то их восполняет. Такова доля коммерции.

Я живу у родителей теперь — последнее пару месяцев. А хочется домой, к семье. Там — мои дети и пока ещё официально супруга. Но как я там появляюсь — ругань до потолка воцаряется, вспоминаются прошлые обиды. В последнее время всё стало как бы тише, но легче не становится. Мы отвечаем главным образом кивком, мычанием и пожатием плеч. Никакие благие слова не идут на ум. Я поражаюсь, насколько мелочные события из прошлого складываются в настоящий хаос, который оглоушивает, превращая сильных и взрослых людей в двух ненавидящих друг друга соседей. А дети это слушают, замерев. Боятся, конечно, переживают.

Они шли по грунтовой ухабистой дороге. Вокруг было темно. Фонари разбитые торчали скособоченными швабрами. Звёзды помигивали с низкого, сырого неба. Месяц иногда выглядывал кривой ухмылкой из разболтанных, драных туч, и снова пропадал в своём болоте. Тянуло из близкого лесочка плесенью, пустотой, одиночеством. Митька слушал жизненные разговоры Тита, думал тоже о жизни, и она, эта самая жизнь, казалась ему совсем уж какой-то тоскливой. Вот бы взять и улететь на этом самолёте куда-нибудь. В космос не получится, а в Париж, в Европу, куда все продвинутые мигранты сегодня прутся, может, и вышло бы…

Ветер дул с такой силой, что казалось, что вот-вот он повалит нас с ног. Мы с женой стояли на перроне небольшого южного городка у Черного моря и ждали прибытия поезда на Москву. Уезжала она, я лишь, только провожал ее, оставаясь вместе с дочерью еще на неделю. Поднявшийся недавно ветер все усиливался, и с перрона хорошо было различимо, как на море разгуливается шторм, как срываемая ветром белая пена с волн брызгами уносится далеко в сторону. До подхода поезда оставалось еще пару минут, и я обратился к супруге: "Какие будут указания, мамочка?" — "Я прошу тебя, не ходи сегодня на берег и не залезай сегодня в воду!" — попросила она, дотрагиваясь до моей руки и чуть повернувшись, словно показывая, как бушует море. "Да будет тебе — не волнуйся, дорогая!" — попробовал было отмахнуться я. "Нет, я прошу тебя, не ради себя, а ради ребенка — не ходи!" — упрямо повторила она.

Что хочу — то и ворочу, подумал Авксентий Викторович. И вовсе не Бог, а я сам, личным трудом, смекалкой, хитростью и изворотливостью сумел нажить то, что имею. И не надо баек про честность, про совесть. Это для простолюдинов. А таким, как я, сам Бог велел… И осёкся. Опять Бога вспомнил, да что же это такое. Не к добру. Девицы в бикини разносили гостям вкусное и крепкое. Авксентий Викторович во главе банкетного стола произносил тосты. Он растроганно смотрел на кирпичные лица подчинённых, думал о жизни, о будущем, о том, какой же он, Шакалов, молодец, и всё у него отлично. А страх перед угрозой ареста, что свербит годами в сердце, ну его.

Академик тотчас превратился в кисель. Далее выяснилось, что Таня — это лебединая песня, впрочем, первая и истинная страсть гражданина. Ей двадцать пять (Дуле семьдесят четыре и у него четверо детей), ей сделана однокомнатная квартира и много чего помимо. Однако надо же, не любит, когда академик подшофе. А у него должность. Словом, нет в жизни равновесия. В ответ на эксцесс затеял суетню Умен.